Пламенев. Книга III

Глава 5

Люди, полностью поглощенные драмой, разыгрывающейся на ящиках, не сразу заметили мое движение. Но затем я начал расталкивать их локтями, прокладывая путь сквозь плотную стену спин и плеч, и послышались недовольные бурчания, шепотки. Я всё игнорировал.

Вышел на расчищенный, залитый светом ламп пятачок бетона прямо перед ящиками-помостом. Ратников, увлеченный своей пламенной речью и триумфом, еще не увидел меня, он был повернут к Червину.

Червин увидел. Его лицо не дрогнуло, но в самой глубине темных глаз мелькнула быстрая, как вспышка, искра — не облегчения, не радости, а скорее готовности к немедленному бою.

Он едва заметно, только для меня, кивнул. Слегка опустил и поднял подбородок. Сигнал. «Твое время».

Я не стал подниматься по ящикам, как по лестнице. Слегка присел, сгруппировался и одним сильным, упругим кошачьим движением, используя взрывную силу ног и корпуса, вскочил на платформу.

Выпрямился и встал рядом с Червиным — плечом к его плечу, лицом к ошеломленному Ратникову и к замершей, затаившей дыхание толпе.

Тишина упала мгновенно. Ратников замолк на полуслове, его рот остался приоткрыт в немой гримасе. Холодные светлые глаза сузились до щелочек, изучая меня с головы до ног, быстро, профессионально оценивая угрозу.

Червин медленно, с достоинством повернул голову ко мне, и на его жестких, тонких губах появилась слабая улыбка. Не радостная. Не дружелюбная. Победоносная и жесткая.

— Хватит, Олег. Ты сказал свое. Теперь заткнись и слушай.

Он повернулся от племянника к замершей толпе, и его единственная рука, тяжелая и костлявая, легла мне на плечо. Жест был властным, полным безраздельного собственничества. Мне он совсем не пришелся по душе, но в моменте конфликтовать с Червиным не стоило. Его пальцы впились в ткань куртки.

— Этот парень, которого ты тут поливаешь грязью и на чьи тренировки я якобы бездарно растратил общие деньги, — не «какой-то неизвестный». И деньги я вкладывал не по старческой прихоти и не от маразма. Я вкладывал их в кровь. В свою кровь. В своего сына.

Слова повисли в воздухе, а потом были сметены нарастающим, как лавина, гулом. Он поднялся не сразу. Сначала было несколько секунд ошеломленного молчания, когда люди просто переваривали услышанное. Потом его сменил ропот, быстро, за считаные секунды, переросший в гул десятков перебивающих друг друга голосов.

Я стоял неподвижно, смотря поверх голов, и слышал обрывки фраз, выкрикиваемые то тут, то там: «Сын? Какой сын?», «У Червина? Да быть не может! Он же всегда говорил…», «И где ж он его, интересно, прятал все эти годы?», «Нашел, говоришь? Очень удобно!».

Ухоженное лицо Ратникова сначала выразило немое, почти комическое недоумение. Брови взлетели вверх, рот приоткрылся. А затем его черты медленно исказились в скептической, ядовитой усмешке.

Он не говорил ничего, не спорил, не перебивал. Он давал недоверию толпы, ее естественному скепсису, работать на него, набирать силу. Его взгляд продолжал скользить по мне, будто пытаясь найти слабину.

Червин дождался, пока первый шоковый гул начал спадать, но еще не перешел в стадию осмысленного обсуждения. И снова заговорил. Голос, низкий и густой, легко перекрыл остаточный шум.

— Да, сын. О котором я не имел ни малейшего понятия до последнего времени. Восемнадцать лет назад, когда я был помоложе и погорячее, была у меня… одна женщина. Роман недолгий, но страстный. Разошлись мирно. Она уехала, не сказав ни слова о том, что беременна. Видимо, боялась, что мой образ жизни, моя «работа» погубит и ее, и ребенка. И, как показало время, была права. — Он говорил ровно, без тени пафоса или сантиментов, но с очевидным навыком подобных речей. Каждое слово было выверено, каждая пауза — рассчитана. — Ребенка после рождения она отдала в казенный приют. А сама умерла от чахотки, когда ему было года три. Но перед смертью, зная, что конец близок, написала письмо, где описала все, и просила отдать его, когда он вырастет.

Его рука на моем плече сжалась чуть сильнее, пальцы вдавились в мышцу.

— Он нашел меня. Пришел с этим самым письмом на руках. Мы сопоставили даты, места, имена. Все сходится. Я не сомневаюсь. И не позволю сомневаться никому в этих стенах. Потому что кровь — ее не подделать. Ее не обманешь. Он — моя кровь. Мой наследник. И если я, старый, изувеченный калека, решаю поддержать единственного сына, которого обрел только на закате жизни, дать ему шанс встать на ноги, чтобы он мог занять достойное, подобающее его крови место рядом со мной, а потом, глядишь, и вместо меня… — Червин медленно, с преувеличенной торжественностью перевел свой тяжелый взгляд прямо на Ратникова. — … то это, Олег, называется не воровством и не маразмом. Это называется отцовским долгом. И законным правом. Или ты считаешь, что я должен был выгнать его на мороз, как щенка, оставить без копейки, без имени, ради твоего абстрактного «общего дела»?

Он бросил этот вопрос не как оправдание или просьбу о понимании, а как прямой вызов, который касался уже не денег, а самих основ жизни: семьи, крови, власти.

В толпе снова поднялся гул, но теперь его тон заметно изменился. Среди общего недоверчивого, скептического бормотания прорвалось несколько громких, хриплых, одобрительных возгласов:

— Так держать, Иван Петрович! Сына не бросай! Кто против — тот против природы!

— Кровь — это святое!

— Молодец, пацан, что нашел отца, не затерялся!

— Да какие тут могут быть вопросы? Отец сыну помогает! Разве не по-людски?

Я бегло окинул взглядом собравшихся, отмечая, кто именно кричит, кто кивает, кто просто стоит с новым выражением на лице. Одобрение, поддержка шли от конкретной, компактной группы людей человек в пятнадцать.

Они стояли немного особняком, слева от помоста, в среднем были старше остальных членов банды, и в их глазах горела искренняя преданность — очевидно, Червину. Но что еще важнее, я отчетливо видел их силу.

Трое — двое коренастых мужчин со шрамами на лицах и одна худая, суровая женщина лет сорока с седыми висками — находились на уровне Духовного Сердца, причем женщина, судя по объему Духа, на средней стадии. У остальных в этой группе чувствовалась плотная, хорошо контролируемая, агрессивная энергия пиковых или поздних стадий Духовных Вен.

Это явно была элита банды, и я вряд ли бы ошибся, сказав, что это — остатки настоящей Червонной Руки, выжившие после бойни двухлетней давности. Старая гвардия Червина, те, кто прошел с ним огонь, воду и медные трубы и для кого его слово было законом просто потому, что это его слово.

А остальные две трети собравшихся… Их реакция была сдержаннее, осторожнее. Они перешептывались, пожимали плечами, смотрели то на молчащего, но улыбающегося Ратникова, то на нас с Червиным с открытым недоверием или с расчетливой, выжидающей осторожностью.

Среди них я нашел лишь двоих на уровне Сердца: сурового вида бородача с медвежьей фигурой (на средней стадии) и невысокого худощавого мужчину с острыми, порезаться можно, скулами и холодным взглядом из-под густых бровей (на начальной).

Остальные в группе также были в среднем слабее, чем в старой гвардии. Тут тоже были поздние и пиковые стадии Вен, но имелись и средние, и даже начальные.

Эти люди, судя по всему, были либо пришедшими со Стеклянным Глазом Ратникова изначально, либо теми, кто так или иначе присоединился к банде после бойни и теперь не мог для себя решить, кто — Червин или Ратников — подходит им больше как лидер.

Значит, тактический расклад был таким: у Червина меньше людей, но они в среднем качественнее, сильнее и преданы лично ему, почти фанатично. У Ратникова — явный численный перевес, но костяк его стороны был слабее, а лояльность не такой очевидной. Сам Ратников, кстати, тоже был на начальной стадии Сердца, что в его возрасте наверняка считалось хорошим результатом.

Выступление Червина изменило ситуацию, но не переломило ее кардинально. Оно дало понятную причину тратам, мобилизовало его верных бойцов, заставило их выйти из тени и громко поддержать своего лидера и меня.

Но оно же и четко обозначило линии разлома внутри банды. Теперь нужно было посмотреть на реакцию Ратникова и ответить соответствующе.

Ратников стоял неподвижно секунду-другую. Шок уступил место острому, хищному интересу. Он не стал спорить с фактом родства — это было бы бесполезно и глупо. Вместо этого сменил фронт атаки.

— Помощь сыну — дело, конечно, святое, Иван Петрович, — начал он. — Никто здесь спорить не будет. Отец должен поддержать кровь. Но вопрос-то заключается не в святости долга. Вопрос в ресурсах. Ты говоришь — вкладывал в парня. А из чьего кармана брал? Если из своего личного — никаких претензий. Хоть все состояние, хоть последнюю рубаху на него потрать, это твое право. Но если брал из общей казны, из того котла, который кормит всех нас… — он сделал выразительную паузу, — тогда это уже не только отцовский долг. Это растрата общих средств на личные нужды. И тогда мои слова остаются в полной силе.

Червин не дрогнул.

— Своих, отдельных денег у меня, Олег, нет. И нет уже лет десять, как ты прекрасно знаешь. Все, что я зарабатываю, идет в общий котел. Так было всегда, с самого основания Руки. Значит, и брать на чрезвычайные, жизненно важные случаи я имею полное право из того же самого котла. Сын, которого я только что, на склоне лет, нашел, которого нужно поставить на ноги — это и есть самый что ни на есть чрезвычайный случай. Или у тебя, племянник, другие правила? Ты бы своего сына, найдись он, бросил на произвол судьбы, чтобы не нарушить бухгалтерский баланс?

Он назвал его «племянником» не как родственника, а как младшего, обязанного уважать и подчиняться. Это явно был ответный укол, напоминание о статусе.

Ратников пренебрежительно махнул рукой. Он поймал другую, более уязвимую нить.

— Хорошо. Допустим, случай чрезвычайный. Но почему тогда ты скрывал это ото всех? Почему не поставил братию в известность сразу, как только он к тебе пришел? Мы бы поняли. Мы бы поддержали. Собрали бы общий фонд, помогли бы кровному сыну основателя. Вместо этого что мы видим? Тайно берешь деньги. Парень, которого никто не видит, как будто сквозь землю провалился. Это порождает вопросы, Иван Петрович. Очень серьезные вопросы. Не о долге, а о доверии.

— Я скрывал, потому что он сам попросил меня об этом. — Червин повернул голову ко мне. — Когда мы встретились, он сказал мне четко и по-взрослому: он на критическом, переломном этапе. На самой грани прорыва на пиковую, завершающую стадию Духовных Вен. Ему нужны были концентрированные ресурсы и абсолютное уединение, без глаз и ушей. Я предоставил и то и другое. Свою личную квартиру, полный покой. И никому ничего не сказал, чтобы его не тревожили, не отвлекали. Чтобы какие-нибудь ревнивые, недалекие умы, — он сделал многозначительную паузу, — не попытались помешать из зависти или страха. Я решил дать ему шанс сделать этот шаг в тишине. И только потом, когда он будет готов, когда он упрочит свой уровень, представить его вам всем. Как достойного наследника и как нового бойца для Руки.

В толпе снова прошелся низкий, заинтересованный шепоток: «Пиковая стадия Вен», «Восемнадцать лет, говоришь?», «Черт возьми…».

Среди этих бандитов, которые на собственной шкуре знали цену каждой ступени силы и время, нужное для ее достижения, эти слова имели немалый вес. Пик Вен в восемнадцать — это был уровень гения, будущей звезды, которую кланы с удовольствием забрали бы в свои академии.

Ратников засмеялся.

— Пиковая стадия Вен? В восемнадцать лет? Иван Петрович, ты меня извини за прямоту, но это звучит как красивая сказка для глупцов и простофиль. Даже в главном клане Топтыгиных, где отпрысков с пеленок пичкают чем ни попадя, достичь пика Вен к двадцати годам — это выдающийся результат, о котором трубят на всю волость. А тут… Беспризорник из детдома, боец подпольных боев… Без системного обучения, без поддержки клана? Прости, но я верю в железные законы этого мира, а не в чудесные находки на помойке.

Его слова, естественно, нашли отклик. Даже среди старой гвардии, среди тех, кто кричал «Кровь!», мелькнули сомневающиеся, задумчивые взгляды. Это было действительно слишком невероятно, слишком удобно.

Червин не стал вступать в словесные препирательства о вероятностях. Медленно повернулся ко мне, и в его темных глазах был немой вопрос. Он ждал моего подтверждения.

Я встретил его взгляд и кивнул. Четко, без колебаний. Конечно, я не был на пике Вен на самом деле. Зато находился на начальной стадии Плоти Духа, со времени турнира преодолев не одну стадию, а две. И если уже тогда я мог, пусть и не без труда, побеждать пиковые стадии, то теперь и подавно.

Получив ответ, он повернулся снова к Ратникову и к затихшей, затаившей дыхание толпе. Его голос стал тише, но от этого только весомее.

— Хорошо. Давай проверим. Устроим открытое испытание. Прямо здесь, перед всей братией. Пусть мой сын покажет, на что он способен. Если врет или преувеличивает — он получит по заслугам, а я публично, перед всеми, признаю свою ошибку, слепоту и отступлю от всех претензий на руководство. Если же он говорит правду…

Червин сознательно оставил фразу неоконченной, но смысл был понятен и так: тогда все претензии Ратникова будут отозваны.

Ратников замер, его светлые глаза блеснули холодным, азартным огоньком. Это был риск, но и колоссальная возможность. Унизить Червина окончательно, наглядно, физически доказав, что его «сын» — жалкий шарлатан или в лучшем случае середнячок.

Нужно было только выбрать подходящего бойца.

— Открытое испытание? — Ратников улыбнулся, и эта улыбка была полна холодного удовлетворения. — Почему бы и нет. Правда, как говорится, всегда на стороне реальной силы. Выходи, Костя. Покажи нашему юному гению, что такое настоящая, выстраданная мощь.

Из плотной группы людей, лояльных Ратникову, шагнул вперед мужчина лет тридцати пяти. Коренастый, с бычьей, короткой шеей и щетинистыми, почти белыми от ранней седины волосами, стриженными почти под ноль.

На нем была простая потертая рабочая одежда: засаленная телогрейка и грубые штаны, но по его осанке, по тому, как он легко, почти пружинисто и бесшумно ступал по бетону, было сразу видно — это не грузчик. Это был профессионал высокого класса, привыкший к боли, дракам и быстрому принятию решений.

Я включил духовное зрение. Его Вены были невероятно плотными и яркими, густой паутиной оплетающими тело и сходящимися в центре груди в тугой, готовый вот-вот вспыхнуть и преобразоваться клубок энергии.

Это была самая грань, последний рубеж перед формированием полноценного Сердца Духа. Даже чуть выше, чем у Старого. Опытный, наверняка техничный и хладнокровный боец, сравнительно молодой и свежий, находящийся в полушаге от качественного скачка в силе и статусе.

Идеальный подходящий, чтобы размазать «выскочку» и доказать всем тщетность амбиций Червина.

Люди словно по команде начали расчищать пространство прямо перед деревянным постаментом, отодвигая пустые ящики и бочки, образуя импровизированный неровный круг диаметром метров десять.

Я спрыгнул с ящиков, не дожидаясь формального приглашения или команды. Куртка, натянутая на влажную рубаху, мешала движениям. Я снял ее одним резким движением и бросил к ногам Червина на помост, оставаясь в одной тонкой, промокшей от пота и натянутой, как барабанная кожа, рубахе.

Костя с другой стороны круга тоже неспешно скинул свою телогрейку, оставшись в простой серой косоворотке, которая обтягивала мощный торс. Его мышцы не были такими рельефными и выпуклыми, как мои, высушенные отсутствием нормальной еды, но в них чувствовалась сила, выкованная в реальных драках.

Он медленно, размеренно потянул шею из стороны в сторону, разминая связки, его взгляд был спокоен, сосредоточен и абсолютно пуст. Ни тени презрения, ни злобы, ни азарта. Просто профессионал, выполняющий конкретную, понятную задачу: нейтрализовать угрозу и доказать точку зрения своего босса.

Червин, оставшись на возвышении, посмотрел на нас обоих по очереди, потом перевел свой тяжелый взгляд на замолкшую толпу. Его голос, низкий и густой, гулко прокатился под закопченными сводами склада:

— Бой до потери сознания, явной неспособности продолжать или добровольного признания поражения. Никакого смертоубийства. Никакого оружия — только руки, ноги и собственная сила. Вмешательство третьих лиц карается немедленно. Вопросы есть?

Костя молча кивнул, приняв низкую, устойчивую классическую боевую стойку. И запустил интенсивную циркуляцию энергии по своим мощным Венам, готовясь к резкому усилению скорости и силы.

Я просто встал прямо, расслабив плечи, опустив руки свободно вдоль тела. Моя стойка не была боевой в общепринятом смысле. Просто позиция готовности ко всему сразу — к атаке, к защите, к стремительному перемещению.

Червин выдержал долгую, тягучую паузу, убедившись, что все внимание в ледяном помещении приковано к нам двоим в этом пыльном круге.

— Начинайте.

Слово еще висело в ледяном воздухе склада, а Костя уже начал движение в мою сторону. Вот только и я в этот момент оттолкнулся от бетонного пола всей стопой, выбросив себя вперед.

Пол под моей ногой не треснул, но глухой, плотный звук удара отозвался по всему складу, заглушив на секунду остальные шумы. Не изящный бросок, не финт, не техничный боевой прием.

Это было прямое, примитивное ускорение, какое бывает у разъяренного зверя, решившего сбить добычу с ног одним мощным толчком.

Расстояние в три с половиной метра исчезло за долю секунды. Костя только успел инстинктивно поднять согнутые в локтях руки в классический блок перед лицом и грудью, его Вены вспыхнули, пытаясь создать локальное усиление защиты.

Я врезался в него левым плечом, всем весом и инерцией разогнанного тела, целясь в центр его массы, чуть ниже грудины, параллельно использовав прием, которому научился после достижения начальной стадии Плоти Духа.

В каком-то смысле это было похоже на то, как использовала Дух Фая, швыряя в меня снаряды из энергии. Я до сих пор не мог выпускать Дух из тела, но мог направить поток Духа к точке соприкосновения с целью, чтобы в момент удара через непосредственный плотный контакт передать энергию этой волны в тело противника.

Раздался сочный звук удара. Я почувствовал, как его защита дрогнула, треснула по невидимым швам и рассыпалась под моим напором. Следом был пробит физический блок.

Его ноги оторвались от пола, и он полетел назад — беспомощно и некрасиво, как тряпичная кукла. Пролетел над головами ошеломленных, застывших зрителей и врезался в грубую, неоштукатуренную стену из темного кирпича в двадцати метрах от меня.

Кирпичная пыль и мелкие осколки раствора посыпались сверху.

Тишина.