Пламенев. Книга III

Глава 14

Склад на рассвете и без людей казался огромным, пах пылью, железом, старым деревом. Я прошел через пустое помещение, где недавно представляли меня банде, к неприметной, обитой жестью двери в дальней стене. Постучал костяшками пальцев.

Из-за двери донеслось неразборчивое бормотание, потом щелчок замка. Дверь приоткрылась, впустив волну густого, тяжелого воздуха. Внутри оказалась тесная, заставленная до потолка стеллажами и ящиками комната.

Единственное маленькое заледеневшее окошко пропускало скупой серый свет. За грубый, исцарапанный стол неторопливым шагом возвращался сухопарый мужик лет пятидесяти, только открывший мне дверь.

Лицо у него было серое, невыразительное, в глубоких морщинах, на носу — очки в оправе, скрепленной проволокой. Он поднял на меня бесцветные, водянистые глаза, не выразив ни удивления, ни интереса.

— Пропуск? — спросил он сиплым, прокуренным голосом.

— Я от Червина, сын его. Завтра отправляюсь на задание, нужно оружие.

— А, — он снял очки, протер их краем грязной, замасленой рубахи, всмотрелся в меня еще раз, — значит, ты тот самый. Сынок. Узнал, узнал. Смотрел несколько дней назад, как ты тут скакал. Ну, смотри, выбирай.

Он тяжело поднялся, кряхтя, и подошел к одному из ближних стеллажей. На полках лежало оружие. Небогатый выбор: несколько тесаков с потускневшими, но острыми клинками, десяток дубинок разной длины и толщины, пара гасил — кожаных ремней с привязанными к одному концу грузами. Все было аккуратно, но без какого-либо внимания к тому, что наполняло полки.

— Бери что угодно. Тут ничего прямо драгоценного все равно нет.

Я взял первую попавшуюся дубинку — среднюю по длине, чуть больше полуметра, из темного плотного дерева, возможно дуба. Она была обтянута для лучшего хвата грубой, потертой кожей, с широким ремнем для ношения через плечо.

Взвесил ее на ладони, потом сделал несколько пробных, коротких взмахов, прикидывая баланс. Оружие было сбалансированным, привычным для умелой руки. Ударной части, утолщенной и окованной медным обручем, хватило бы, чтобы раскроить череп обычному человеку с одного удара.

Но для меня она была легкой. Слишком легкой. Как игрушка. Я почувствовал это сразу, интуитивно — инерция была ничтожной, отдача при воображаемом ударе во что-то твердое почти нулевой.

Положил ее обратно на полку с легким, почти неслышным стуком. Взял другую — короче, массивнее, с вбитыми в ударную часть ржавыми гвоздями, торчащими во все стороны. Потом третью — длинную, с толстыми стальными кольцами, намертво врезанными в дерево по всей длине.

Каждая казалась чуть тяжелее предыдущей, но для меня, достигшего Плоти Духа, разница была мизерной, почти неощутимой. Все они оставались в рамках того, что обычный, пусть и довольно сильный мужчина, даже без какого-либо Духа, мог бы комфортно использовать в бою, не уставая за несколько минут.

Они не подходили под принцип, который я начал для себя выводить: один удар — одна победа. Одно движение — максимальный эффект.

— Есть что-нибудь… потяжелее? — спросил я, откладывая очередную дубинку, уже со свинцовыми вставками. — Эти… не чувствуются в руке.

Кладовщик посмотрел на меня поверх очков, которые снова водрузил на нос.

— Тяжелее? Да ты чего, куда тяжелее-то? Брать тяжелее — баланс теряется, махать неудобно, рука устанет после пары взмахов. Оно ж не для того, чтобы горы крушить, а чтобы по башке или по хребту стукнуть. — Он помолчал, обдумывая, потом, будто в шутку или от безысходности, махнул рукой в сторону кучи старого, видимо списанного инвентаря в темном углу. — Намного тяжелее будет разве что топор-колун или кузнечный молот.

Топор-колун.

Слова застряли в голове не как шутка, а как щелчок, вызвавший мгновенную, почти осязаемую картинку. Простой, грубый инструмент. Массивная стальная головка на длинном, прочном, лишенном изысков топорище. Вес, сосредоточенный в лезвии. Разрушительная сила, зависящая не от скорости взмаха или техники, а от чистой мощи того, кто его держит.

Мне это неожиданно очень понравилось. Почему-то казалось, что это отлично перекликается с сутью пути Практика, не предполагавшего сложных техник и изящества Магов, а сосредоточенного на колоссальной грубой мощи.

Почему бы не дополнить эту мощь орудием, которое будет ее продолжением?

— Понятно. Спасибо за совет.

Я кивнул кладовщику, больше не задерживаясь, и вышел из душной комнаты обратно в холодный простор склада.

Городской рынок в этот час только просыпался, отряхиваясь от ночного инея. Торговцы, закутанные в тулупы, с красными от холода лицами, раскатывали свои лотки, выкладывали товар — замороженную рыбу, мясо, кожи, грубую посуду, — кричали друг другу через пустые еще ряды.

Я нашел нужную лавку не сразу, петляя между рядами, пока не увидел сарайчик с вывеской, изображающей скрещенные молот и клещи. Внутри было темно и тесно, завалено железным хламом — старыми пилами, ломами, цепами — и новыми, блестящими изделиями. Хозяин, толстый, бородатый мужик с обожженными, похожими на ветчину руками, лениво жевал корочку хлеба, сидя на опрокинутой бочке.

— Колун нужен. Самый тяжелый, что есть.

Он покосился на меня оценивающе, медленно прожевал, проглотил, потом слез с бочки, кряхтя, и прошел вглубь лавки, за груду старых колес. Вернулся, волоча по земле два топора.

— Вот. Этот — четыре кило, рукоять — ясень, баланс хороший, лезвие закалено, не сломается. А этот… — он с заметным усилием поднял второй топор, взяв его за середину топорища, — шесть с хвостиком. Головка — цельный кованый кусок стали, топорище — дуб, пропитанный маслом и смолой. Для рубки мерзлой древесины, для толстых, сучковатых поленьев. Только сил нужно, парень. И сноровки, а то себе ногу отрубишь.

— Дайте.

Я взял второй колун из его рук. Тяжесть была ощутимой, серьезной, приятной. Топорище, обтесанное грубо, без полировки, легло в ладонь надежно, как будто было продолжением кости.

Я взмахнул им одной рукой: инерция почувствовалась сразу — приятная, мощная тяга, требующая включить в движение плечо и корпус. А если взять двумя руками, сделав полный замах от плеча, то удар обещал быть сокрушительным, неостановимым ничем.

Шесть килограммов металла на конце метрового рычага, разогнанные взрывной силой Плоти Духа… Да, это было именно то, что нужно. Это не оружие для фехтования. Это таран.

— Сколько?

Кузнец назвал цену, заломив, видимо, на всякий случай. Я не стал торговаться, просто отсчитал деньги из той пачки, что оставил Червин на бытовые нужды. Видимо, опешив от такой щедрости, он выдал мне бесплатно кожаный чехол с ремнями, в который топор можно было вставить и повесить куда-нибудь.

Положил колун на плечо, почувствовав, как его вес уверенно, но не обременительно давит на мышцы. Теперь это было мое оружие. Мой выбор.

Остаток короткого зимнего дня я снова провел с Алым на плацу постоялого двора. Конь встретил меня уже без явной враждебности, только настороженным, коротким фырканьем и прижатыми ушами.

Я оседлал его, проехал несколько кругов по утоптанному снегу, отрабатывая плавные повороты и резкие остановки — то, что у меня получалось хуже всего. Колун, притороченный к седлу, глухо, мерно стучал топорищем по кожаной обивке при каждом шаге коня.

Алый сначала нервничал от этого непривычного, ритмичного звука, несколько раз пытался шарахнуться в сторону, но быстро успокоился, поняв, что угрозы нет.

К вечеру, когда тени стали длинными и синими, я уже мог управлять им достаточно уверенно, чтобы не думать о каждом движении, а просто чувствовать его. Усталость в мышцах ног и спины чувствовалась, но она была доброй, рабочей, знакомой — такой, после которой тело становится только крепче.

Когда солнце окончательно скрылось за островерхими крышами складов, на плац, шаркая по снегу, пришел Гриша. Лицо сияло деловым азартом и легким возбуждением. Я спешился, снял колун, отвел Алого в стойло.

— Ну что, готов? Народу должно собраться — тьма! Все хотят посмотреть на сына Червина в деле. Ставки зашкаливают. А это что у тебя новенькое? — Он указал подбородком на торчащий из-за моего плеча топор в чехле.

— Оружие. Дубинка не подошла.

Я снял колун с плеча и продемонстрировал.

— Оружие… — Напарник присвистнул, подойдя ближе и внимательно оглядев массивную стальную головку, которую я высвободил, чтобы показать. — Ну ты даешь. Колун! С таким и медведя, ей-богу, завалить недолго, не то что человека. Ладно, — он выдохнул, потирая руки от холода, — твой противник ждать не будет. Пойдем, пока все не разошлись от мороза.

Мы вышли с постоялого двора на темную, уже безлюдную улицу, быстро заскочили на квартиру Червина, где я оставил топор, и пошли к месту проведения боя.

Вот только пустырь за домами, где, по словам Пудова, должны были проводить бой, оказался пустым и безмолвным. Только грязный, утоптанный снег, черные пятна замерзшей грязи, да несколько разбитых бочек, торчащих из сугробов.

Однако у прохода к пустырю, под облупленной стеной, стоял одинокий парень в коротком тулупе, прятавший руки в карманы и мелко, часто переминавшийся с ноги на ногу. Увидев нас, он, как по команде, резко выпрямился.

— Вы туда?

— Туда, — отозвался Пудов, остановившись в двух шагах, и в его голосе, поверх обычной деловитости, прозвучала профессиональная настороженность.

— Место сменили. Тут, видишь ли, внимательные граждане нашлись, стражу навели. Рисковать не стали. Идите по адресу: Перекопская улица, дом восемнадцать — здание старой целлюлозной фабрики. Спросите у ворот.

Парень выпалил это скороговоркой, даже не глядя нам в глаза, и тут же отступил обратно к стене. Пудов посмотрел на меня, и его лицо, обычно подвижное и выразительное, стало вдруг непроницаемым, каменным.

— Как-то это странно, — сказал я, не столько спрашивая, сколько констатируя вслух то, что было очевидно. — Смена места в последний момент, через посыльного.

— Признак серьезного, осторожного подхода? — парировал Гриша, но в его словах не было ни капли уверенности. — Целлюлозная фабрика на Перекопской… Это далеко, на самом отшибе. Идеальное место, чтобы шуметь и не привлекать внимания. Могли и правда перенести из соображений безопасности.

— Пойдем. В любом случае посмотрим, что там и как.

Мы шли молча, быстро, наши шаги гулко отдавались в пустынных, неосвещенных вечерних улицах рабочей окраины. Перекопская оказалась типичной промзональной слободкой. Высокие, мрачные кирпичные корпуса складов стояли темными безглазыми громадами по обеим сторонам немощеной, ухабистой дороги.

Дом восемнадцать — длинное, одноэтажное, казарменного вида здание из силикатного кирпича с рядами выбитых, заколоченных досками окон. У огромных, покосившихся ворот, заваленных грязным снегом и льдом, уже толпилось человек двадцать-тридцать. Все мужчины, одетые в теплое тряпье — тулупы, бекеши, стеганые куртки, — без всяких изысков. При нашем приближении приглушенные разговоры резко стихли, и все повернули головы в нашу сторону. Наступила тяжелая тишина.

У самых ворот стояли двое, выполнявшие роль привратников. Оба крепкие, ширококостные, с каменными, непроницаемыми лицами. Пудов подошел к ним и полминуты что-то объяснял, после чего один из охранников подозвал меня жестом.

Без лишних слов нас быстро, профессионально похлопали по карманам, заставили поднять руки, проверили, нет ли оружия за пазухой. Наконец:

— Проходите.

Ворота отъехали чуть в сторону, пропуская нас внутрь. За ними открылось огромное, промозглое, как пещера, пространство цеха. Воздух здесь был густым и неподвижным, насыщенным кисловатым, запахом старой, размокшей бумаги, химикатов, сырости и мышиного помета.

Под высоким, затянутым копотью потолком гулял ледяной сквозняк, завывавший в разбитых окнах. В центре, под единственной работающей газовой горелкой, свисавшей с балки, было расчищено пространство для ринга: просто очерченный мелом на неровном бетонном полу круг диаметром метров десять.

Вокруг уже стояли плотным полукольцом зрители — человек пятьдесят, не меньше. Голоса, смех, споры о ставках, отраженные эхом высокого потолка, наполняли цех странным, нездоровым гулом.

И сразу же, едва мы сделали пару шагов от ворот, от толпы отделился и быстро подошел к нам человек. Ему было лет сорок, лицо круглое, упитанное, улыбчивое, щеки гладко выбриты — аж блестели в свете горелки.

Одет он был даже слишком хорошо, слишком чисто для такого места: добротное драповое пальто на меховой подкладке, чистая котиковая шапка в руках, на ногах — крепкие, начищенные сапоги. Он излучал деловую, почти отеческую, но нарочитую благожелательность.

— А вот и наши долгожданные звезды! Пудов, старый знакомый, здравствуй! — Его голос был громким, раскатистым, явно предназначенным для того, чтобы его услышала вся округа. — И это, должно быть, сам Александр? Саша, можно тебя так? Очень, очень приятно! Василий Околин, к вашим услугам. Организатор скромного сия вечера.

Он энергично, с некоторой театральностью, пожал мне руку. Его ладонь была мягкой, ухоженной, но хватка — крепкой.

— Слухи о тебе, сынок, по всему городу уже ходят. И про твои первые бои, и про ту эффектную историю в Червонной Руке… Решительность, хватка, природная сила — все как у настоящего, перспективного бойца. И отец у тебя, я смотрю, правильного, опытного человека нашел. Такой опекун, такой представитель — это дорогого стоит в нашем нелегком деле. — Он кивнул Пудову еще раз.

Тот кивнул в ответ с натянутой на лицо улыбкой.

Околин все не отпускал мою руку; его широкая, фальшивая улыбка не сходила с лица.

— Очень рад, что ты согласился на этот вызов. Шпала — противник серьезный, матерый, для такого молодого бойца это настоящий экзамен. Но я уверен, ты справишься. Покажешь всем, на что способен. Только…

Тут его голос изменился. Не резко, а как-то плавно, почти незаметно. Громкость упала, раскатистость исчезла. Он наклонился чуть ближе, и его следующая фраза, произнесенная почти шепотом, прозвучала уже только для меня и притихшего Гриши.

— Только отца себе, голубчик, ты выбрал, на мой взгляд, неправильного. Червин — фигура прошлая, отыгранная. Конченый человек, инвалид. А в наше время, чтобы выжить и преуспеть, нужно уметь чувствовать, куда ветер дует, и вовремя ставить паруса. Жаль, такой редкий талант, а работает на убывающую луну. Подумай об этом. Для умного человека всегда есть место под ярким солнцем.

Он отступил на шаг, и сияющая, продажная улыбка мгновенно вернулась на его упитанное лицо, будто ничего и не было, будто он просто пожелал удачи.

— Ну что же! Не будем задерживать публику! Переодевайтесь, разминайтесь. Уголок для вас приготовили вон там. Пойдемте, я проведу.

Он повел нас вдоль холодной кирпичной стены, мимо любопытных и оценивающих взглядов толпы, к груде старых, рассохшихся деревянных ящиков, отгороженных от общего пространства грязным, пропахшим машинным маслом брезентом.

По пути я мельком заметил в глубине цеха, почти в полной темноте, неприметную узкую дверь, обитую жестью. Она явно вела куда-то наружу, раз была во внешней стене.

Околин откинул брезент, показав на пару кривых табуреток и ржавую вешалку, вбитую в стену.

— Вот, располагайтесь. Удачи, Саша! Мы все ждем зрелища!

Он кивнул, как старому знакомому, и растворился в гуле толпы, направляясь к группе людей у противоположной стены, где, видимо, готовился к бою Шпала. Я повернулся к Грише.

Тот стоял, вытирая вдруг вспотевший, несмотря на холод, лоб тыльной стороной руки. Его лицо было серым, все черты заострились от напряженности.

— Ты знаешь его, — сказал я негромко, уже не сомневаясь.

Пудов кивнул, его глаза метнулись к отступившей толпе, к силуэту Околина, потом обратно ко мне — полные тревоги.

— Знаю. Василий Околин. Один из ключевых людей банды Лисий Хвост. Делает ровно то же, что и я, только уровнем выше: связи, договоры, организацию крупных мероприятий, подкуп, шантаж. Только у него методы куда грязнее моих. На этом, собственно, и поднялся, гнида. Его появление здесь, в качестве хозяина или распорядителя — очень, очень плохой знак.

Он выдохнул, понизив голос до едва слышного шепота, наклоняясь ко мне:

— Либо этот бой вообще изначально Хвостов. Они его «перекупили», или просто взяли под контроль. Либо конкретно Шпала — их человек. Либо оба варианта сразу. Саша, слушай меня. После того как на тебя уже покушался свой же, идти сейчас на арену, которую контролируют прямые конкуренты банды и враги Червина… это чистое самоубийство. Откажись. Сейчас. Скажи, что потянул мышцу на тренировке с конем, что не можешь биться. Потеря лица, насмешки — это меньшее зло, чем пуля в спину после боя или нож в толпе во время давки.

— Нет, — сказал я, и мой голос прозвучал уверенно. — Как раз наоборот. Если сейчас сдамся, стану тем, кто боится. Кто отступает при первой угрозе. Мне нужна репутация не просто сильного. А того, кто не сворачивает. Кто идет до конца. Даже если это ловушка, я в нее уже вошел. Отступать поздно.

Гриша смотрел на меня, и я видел, как в его глазах борются страх, расчет и невольное уважение. Он тяжело вздохнул, потер переносицу двумя пальцами.

— Ладно. Твоя шея — тебе и на плахе лежать. Но будь начеку. Не расслабляйся ни на секунду. И смотри не только на Шпалу. На толпу. На судью. На Околина. Если что-то пойдет не так, даешь деру.

— «Даем» — ты хотел сказать, — ответил я, не отводя взгляда от его лица. — Но если начнется давка, лучше не использовать главные ворота.

— А какой тут еще есть выход?

Я кивнул в сторону дальнего угла цеха, заваленного ржавыми балками и затянутого грязным брезентом.

— Там есть дверь. Обшита жестью, висит амбарный замок. Но замок старый, ржавый. Его можно сорвать.

Напарник вытянул шею, пытаясь разглядеть в полутьме.

— Откуда знаешь?

— Я тоже не прохлаждался, — отзеркалил я его же недавний ответ.

Он медленно кивнул, его пальцы нервно постукивали по шву потрепанного тулупа.

— Надеюсь, не пригодится.