Пламенев. Книга III

Глава 9

Я поднял голову и увидел, что Червин, обменявшись тихими резкими фразами с подошедшими Боровом и Мариной, отошел от меня. Он отдавал им скупые, четкие распоряжения насчет тела, уборки, свидетелей.

Ратников же один стоял в стороне, у самого края опустевшего ринга, смотря в сторону, куда унесли посиневший труп, с выражением глубокого, брезгливого недовольства. Почти вся банда уже покинула подвал, слышался лишь приглушенный гул голосов наверху и скрип дверей.

Я сделал шаг. Потом еще один. Пол под ногами больше не плыл, он стал твердым и надежным. Я подошел к Ратникову почти вплотную, остановившись в шаге от него.

Он медленно, как бы нехотя, повернул голову, его светлые холодные глаза встретились с моими. В них не было ни страха, ни даже удивления, только плохо скрываемое раздражение и, возможно, еще любопытство.

А я заговорил тихо, на грани шепота — так, чтобы только он слышал меня, — и каждое слово было пропитано той яростью, что кипела внутри.

— Я знаю, что это ты. Ты его подставил. Заставил прийти сюда. Дал ему иглу и яд. Он боялся тебя больше, чем собственной смерти.

Ратников сначала слегка, изящно приподнял тонкую бровь, изображая притворное удивление, но оно было фальшивым, кричаще неестественным, как и вся его вежливая маска. Потом бледные губы медленно растянулись в агрессивной, открыто-презрительной усмешке, в которой не осталось и следа прежней вежливой оболочки.

— Ох, какие серьезные, какие страшные обвинения, дорогой братец, — прошипел он в ответ. — Фантазия у тебя, я смотрю, разыгралась не на шутку после столь бурной драки. Или, может, все же вино ударило в голову? Тебе нужно быть крайне, крайне осторожным с такими голословными обвинениями. Слова, знаешь ли, иногда обращаются против сказавшего.

— Мне не нужны твои предупреждения. — Сконцентрированная ярость придавала голосу металлическую тяжесть. — Я не собираюсь ничего доказывать или кого-то в чем-то убеждать. Я просто сообщаю тебе. Прямо. За то, что ты сегодня сделал, за эту подлость… ты станешь первым человеком, которого я убью не по необходимости выжить. А по своей собственной, полной воле. Просто потому, что ты этого заслуживаешь. Запомни это.

Его усмешка не пропала, лишь стала острее. Но в глубине светлых глаз вспыхнул и застыл холодный, злой, почти радостный огонек. Он наклонился ко мне чуть ближе, чтобы следующие слова тоже не уловил никто, даже могущие вернуться люди Червина.

— Хочу посмотреть, как это у тебя выйдет, щенок, — выдохнул он, и в его шепоте слышалось искреннее, голодное любопытство. — Очень хочу. Жду не дождусь этого момента. Постарайся не разочаровать.

Он продержал на мне этот ледяной, полный ненависти и азарта взгляд еще одну долгую секунду, потом развернулся на каблуках, изящно и легко спрыгнул с ринга, не удостоив взглядом тело своего провалившегося убийцы, и неторопливой, хищной походкой направился к темному выходу из подвала, растворяясь в тени лестницы.

Подвал опустел окончательно. Только мы с подошедшим Червиным остались стоять у края окровавленного, испачканного настила ринга, да в дальнем, самом темном углу двое верных бойцов из старой гвардии — Боров и еще один — тяжело и безмолвно заворачивали обмякшее тело в серую рогожную ткань.

Остатки хмеля окончательно выветрились, смытые ледяной, пронзительной волной взбудораженности во время схватки и последующей яростью. Теперь внутри была только четкая ясность. Каждая деталь воспринималась с болезненной остротой.

Червин медленно повернулся ко мне.

— Рассказывай, — его голос был глух, но требователен. — Все, что видел. От начала и до конца. Не упускай ничего, даже если кажется мелочью.

Я рассказал. Кратко, по делу, но детально. Как противник атаковал, как в его глазах читалось смутное, но явное волнение, почти тревога. Как я краем зрения поймал тот самый взгляд Ратникова и как сразу все поведение Льва изменилось.

Отчаянный, бессмысленный бросок на захват. Игла в его руке. И последний, судорожный, раздувающий щеки вдох, который заставил мое тело среагировать раньше мысли: ударить на поражение, не рассчитывая силу, лишь бы остановить угрозу.

Червин слушал не перебивая, лишь изредка кивал, его единственная рука в кармане брюк сжимала и разжимала невидимый кулак, выдавая внутреннее напряжение.

— Игла, — проговорил он, когда я замолчал. — Ты видел, куда она упала?

— Да.

Наклонившись и найдя нужную щель, заглянул внутрь и заметил серебряный блеск. Подцепив ногтем край доски, я потянул на себя, оторвав длинную щепу, и через образовавшуюся выемку вытащил иголку.

— Вот, — протянул ее Червину. — Не знаю, есть ли в ней яд или это было просто отвлекающим маневром. Так или иначе, я уверен, что его заставили это сделать.

— Это похоже на Ратникова, — мрачно, уставше констатировал Червин. Он посмотрел в сторону угла, откуда доносился приглушенный шорох ткани и тяжелое дыхание. — Он любит чужими руками работать, чужими спинами прикрываться. Но чтобы так прямо, на моих глазах, на празднике… Он либо отчаялся и действует сломя голову, что вряд ли, либо решил, что ты станешь слишком большой, неконтролируемой проблемой в ближайшем будущем. Видимо, твоя вчерашняя демонстрация силы произвела на него куда большее впечатление, чем я рассчитывал. Он увидел в тебе не просто моего сына, а реального соперника. И решил действовать быстро и грязно.

Я смотрел на темное, почти черное пятно запекшейся крови на грубых досках под нашими ногами. Вопрос, который клокотал внутри с тех самых пор, как я понял расклад сил в банде, наконец вырвался наружу, продираясь сквозь ледяной анализ.

— Почему? — в моем голосе прозвучало не обвинение и не упрек, а желание понять внутреннюю логику этого безумия. — Почему вы это терпите? Вы — глава. Основатель. И вы сильнее. Я чувствую разницу. Поздняя, устоявшаяся стадия Сердца Духа против его начальной. У вас есть верные люди, настоящие бойцы. Их меньше, но в бою они сметут людей Ратникова. Почему просто не раздавить его со всей кодлой одним ударом? Раз и навсегда очистить Руку от этой гнили?

Червин горько, коротко хмыкнул — звук был похож на сухой кашель. Он провел ладонью по щетине на лицу… Жест вышел усталым.

— Думаешь, я не хотел? Не строил планов? В первые месяцы после того нападения, когда я руку потерял и едва на ногах держался, он уже начал потихоньку захватывать ниточки управления. Я в то время просто выживал. Восстанавливался. Боролся с болью и слабостью. Думал, что смогу все вернуть, когда окрепну, что он, как кровный родственник, поймет границы. Но он оказался хитрее и беспринципнее, чем я предполагал. Он не стал бить в лоб. Ударил по нашему кошельку. По самому нерву.

Он помолчал, собираясь с мыслями, взгляд стал отстраненным, будто он видел не грязные стены подвала, а сложные схемы, цифры, потоки денег.

— Его старая банда, Стеклянный Глаз, до присоединения к нам специализировалась на фальшивках. Бумажные деньги: не высшего, столичного качества, но очень неплохие для провинции. Подделывали купюры мелкого и среднего достоинства. Когда влились в Руку после той резни, они принесли с собой не только уцелевших бойцов, но и это дело — печатные станки, клише, связи со сбытчиками, поставщиками особой бумаги и красок. А я, в моем тогдашнем состоянии… был вынужден отпустить финансовые потоки из своих рук. Передал управление этим направлением ему, Олегу. Доверил. Думал, так будет лучше для общего дела, чтобы деньги текли, пока я восстанавливаюсь. Он же племянник, плоть от плоти сестры в конце концов. Казалось, логично.

Его губы искривились в горькой, самоедской гримасе, полной презрения к собственной былой доверчивости.

— И за эти два года он потихоньку, но неумолимо перетянул на себя почти полный контроль над деньгами. Не только над фальшивками, но и над всей бухгалтерией Руки. Мы по-прежнему занимаемся тем же, чем и раньше: крышуем лавки, мелкие цеха, получаем свою долю с подпольной торговли и контрабанды. Но масштабы теперь меньше, чем до нападения. Людей не хватает, многие старые кадры погибли. А главный, самый стабильный и жирный доход теперь — это его мастерские, которые распространяют фальшивки не только в Мильске, но и в другие города волости. Если я сейчас попытаюсь наказать его силой, открыто выступить против, он порушит все цепочки дохода Руки и уйдет со своими людьми. И что останется? Горстка верных мне бойцов и кучка малодоходных точек. Денег не станет. А без денег, Александр, любая банда, даже самая сплоченная, рассыплется в месяц. Голодные, не получающие жалованья бойцы просто разбегутся к конкурентам.

Он посмотрел на меня прямо, и его усталые глаза были полны тяжелого, выстраданного понимания.

— А если я попробую устранить его и всех его ключевых сторонников разом, тихо, ночью… Даже если это чудом получится без шума, в банде все равно останется слишком мало народу. И тогда другие банды Мильска, те же Лисьи Хвосты, что пытались нас уничтожить два года назад, почуяв слабость, сожрут заживо, не задумываясь. Нас просто не хватит, чтобы удержать даже ту жалкую территорию, что есть сейчас. Мы будем раздавлены числом.

Картина выстраивалась жестокая и безрадостная. Физическая сила и авторитет на стороне Червина, но этого было совершенно недостаточно.

— Значит, — сказал я, медленно обдумывая каждое его слово, — чтобы разобраться с Ратниковым наверняка, без риска уничтожения всего, что есть, нужно сначала лишить его главного преимущества. Найти для банды новый, мощный и независимый источник дохода. Не зависящий от его фальшивомонетничества. Или… перехватить контроль над самим этим бизнесом.

— Либо так, — кивнул он. — Либо найти сразу много новых, сильных и проверенных бойцов. Достаточно много и достаточно сильных, чтобы их приход с лихвой компенсировал возможную потерю сторонников Ратникова, если придется их вычищать. Тогда у нас будут и деньги (пока старые каналы работают), и подавляющая сила, чтобы устоять против любых внешних врагов. Но где таких найти? Сильные, да еще и верные не валяются на улицах, их не купишь за пару сотен рублей. Такие люди либо уже где-то служат, либо их нужно растить самим, а это годы.

Я кивнул в ответ, усваивая новый ценный урок.

— Ладно, — сказал, переводя взгляд с темного пятна на полу на изможденное лицо Червина. — Есть еще один вопрос, не о стратегии. Тот человек… Лев. Чем Ратников держал его? Что за крючок вогнал? Шантаж? Угроза семье? Невыплаченный долг? Узнайте, если сможете. И скажите мне.

Червин нахмурился, в его взгляде мелькнуло недоумение.

— Зачем тебе это? Он мертв. Он был инструментом в руках врага, не более.

— Чтобы знать, — ответил я просто, не отводя глаз.

Он помедлил, изучая мое лицо, потом медленно кивнул, будто что-то понял.

— Узнаю. Постараюсь. У него наверняка были родные где-то — жена, дети, старые родители в деревне. Их найдут, поговорят. Выяснят.

— Спасибо.

Я повернулся и пошел к выходу с ринга, к темной деревянной лестнице, ведущей наверх.

— Куда? — спросил Червин в спину.

— На улицу, — ответил, не оборачиваясь. — Подышать. Голова гудит от всего этого. Нужен холодный воздух.

— Осторожнее, — его голос догнал меня, окрашенный тревогой и предупреждением. — Он сейчас зол, унижен и, возможно, от этого глуп. Не гуляй долго. И уж точно не в одиночку. Возьми кого-нибудь из наших.

Я лишь поднял руку, показывая, что услышал и понял, но не остановился и не оглянулся. Мне отчаянно нужно было холодное, зимнее ночное небо над головой, а не эти низкие, давящие своды.

И нужно было подумать. На холодную голову. О деньгах. О новых, верных бойцах. И о том, как выполнить сегодняшнее, данное в гневе обещание Ратникову так, чтобы от этого не рухнула вся хрупкая, прогнившая с одной стороны конструкция под названием Червонная Рука. А вместе с ней — и мои шансы добраться до Вязьмы.

Шел, не выбирая направления, просто двигаясь вперед по пустым, заснеженным и тихим улицам спящего Мильска. Ворота города были еще наглухо закрыты, так что наружу не выбраться, как бы ни хотелось. В голове, постепенно прояснявшейся от холода, крутились обрывки мыслей — как щепки в водовороте, сталкиваясь и разлетаясь.

Деньги. Новые бойцы. Две четкие, невыполнимые на вид задачи, которые Червин обозначил как единственные пути к победе.

Первая — финансы — казалась мне непреодолимой стеной, гладкой и без единой зацепки. Я не разбирался в экономике и бухгалтерии. Не знал, как устроено фальшивомонетничество изнутри, какие нужны связи, материалы, навыки, где брать особую бумагу, как смешивать краски.

Даже если бы волшебным образом узнал, все прибыльные, масштабные схемы в городе наверняка уже давно поделены между бандами. Новые же потребуют вложений и долгой, рискованной раскачки, на что у меня и Червонной Руки не было ни средств, ни времени, ни кредита доверия. Лезть в эту область, будучи полным профаном, — все равно что идти в бой с завязанными глазами и связанными руками.

Оставался второй вариант: люди. Сильные, верные. Задача тоже адская, но здесь у меня хотя бы была какая-то почва под ногами, понимание среды.

И я знал, где искать физическую силу. Там, где сам недавно был инструментом и товаром. Подпольные бои. Арена, куда стекались те, кто ценил грубую мощь и умел ее применять на деле.

Но как их привлечь на нашу сторону, а не просто нанять? Деньги? У Червина их не было в избытке, а многие из этих драчунов шли на ринг не только и не столько ради заработка. Им требовалось… что? Признание? Цель? Что-то большее, чем просто еженедельная драка за пару рублей и минутную славу под сводами вонючего склада.

Я свернул в знакомый переулок: ноги сами несли меня к дому Пудова. Окна его квартиры были темными, безжизненными. Я постучал в дверь. Сначала тихо, потом настойчивее, костяшками пальцев.

Изнутри послышалось невнятное бормотание, шарканье босых ног по полу, и наконец дверь со скрипом приоткрылась. Гриша стоял на пороге, закутанный в грубое шерстяное одеяло. Лицо было помятым, невыспавшимся, глаза щурились и слезились от резкого перехода к свету лампочки, которую он, видимо, зажег, услышав стук.

— К-кто там… Саша? — Он протер глаза кулаком. — Ты чего в такой час? Праздник что, кончился?

— Кончился, — коротко, сухо подтвердил я. — Навсегда для одного. Мне нужно поговорить. Сейчас.

Он вздохнул и отступил, пропуская меня внутрь.

— Говори тогда.

Я остался стоять посреди комнаты, не снимая куртки.

— Бойцы, — начал без предисловий. — С наших подпольных боев. Какой, по-твоему, реальный шанс собрать таких, объединить под знамена Червонной Руки? Не просто нанять на разовую работу или драку. А завербовать по-настоящему. Сделать частью банды.

Гриша медленно поднял на меня взгляд усталых, покрасневших и полных глубочайшего скепсиса глаз.

— Шанс? Реальный шанс? Нулевой. Практически абсолютный ноль. Большинство из этих ребят — законченные одиночки по натуре, по духу. Они в большие банды на постоянку не идут специально. Им не нужны чужие правила, чужие разборки, чужие долги. Они дерутся за себя. Только за себя. За деньги — да, конечно. За славу иногда, за уважение в узком кругу. За простое ощущение, что они сильнее того парня напротив. Их нечем будет приманить. Деньги? У Червина, если я правильно понимаю расклад после вчерашних твоих рассказов, с деньгами сейчас туго. Да и суммы нужны будут запредельные, чтобы перевесить их врожденное нежелание кому-то подчиняться и за кого-то умирать. Авторитет банды? Для них Червонная Рука — просто еще одна группировка на карте, не лучше и не хуже Лисьих Хвостов или Берестянников. Ничего уникального. Нет, брат, это глухая стена.

Его слова, грубые и прямые, лишь подтверждали мои собственные, еще не до конца оформившиеся опасения. Но сдаваться просто так, не попытавшись найти хоть какую-то трещину, было не в моих правилах.

— Значит, нужна не просто нажива, не просто жалованье, — настаивал я. — Нужна причина. Общая, большая цель. Что-то, что зацепит даже таких отъявленных индивидуалистов. То, ради чего они согласятся сжать кулаки вместе.

Он хмыкнул, почесал свою макушку.

— Цель? — переспросил с оттенком насмешки, тут же перешедшей в усталое раздражение. — Какую такую цель ты им предложишь, гений? «Давайте вместе грабить богатых еще эффективнее»? Это все уже есть, этим каждая контора занимается. «Защитим наш общий район от чужаков»? Так они, эти бойцы, из разных кварталов, им на чужой район плевать. «Свергнем городскую администрацию или самих Топтыгиных»? — Он фыркнул громче, с откровенным сарказмом. — Это уже даже не смешно. Пойми, у этих парней нет единой, общей боли. У каждого своя личная заноза. Один драться идет, чтобы семью в деревне прокормить и долги отдать. Другой — чтобы забыться, заглушить в себе что-то, что грызет изнутри. Третий — чтобы доказать что-то самому себе или там, допустим, призраку отца. Четвертый — просто потому, что не умеет ничего другого и адреналин ему как воздух. Связать этот разрозненный сброд в один кулак единой идеей… это нереально.

Мы молчали минуту, может, две. В комнате было слышно только тяжелое дыхание Гриши и тиканье дешевых настенных часов. Я ломал голову, мысленно перебирая и отбрасывая один за другим возможные варианты, как плохие карты.

Защита слабых и угнетенных? Большинству таких бойцов глубоко плевать на слабых. Завоевание новых территорий? Это означало немедленную, кровопролитную войну с другими бандами, высокий риск — далеко не все будут готовы на это. Доступ к каким-то запретным знаниям, к продвинутой магии? Но мы не могли им такого предложить.

Каждая, даже самая безумная идея разбивалась о простой факт: у нас не было ресурсов, чтобы стать магнитом для таких вольных бойцов.

Тупик. Абсолютный и беспросветный.

Я посмотрел на Гришу. Он уже клевал носом, сидя на диване, его веки тяжело слипались, тело раскачивалось. Мучить его дальше, выжимать из него то, чего там не было, не имело смысла.

— Ладно, — сказал я, разворачиваясь к двери, — спасибо за честность. Прости, что разбудил.

— Ничего… — пробормотал он, уже почти засыпая. Голова упала на грудь. — Ищи… других путей… Бойцы — они как коты дворовые… своенравные, злые… не приручить их просто так… нужна… приманка особая…

Я вышел на улицу, прикрыв за собой дверь с тихим щелчком. Предрассветная мгла была уже не такой густой и черной, на востоке между крышами появилась узкая грязно-серая полоска света, предвещающая утро.

Скоро откроют ворота, город начнет шевелиться. Мысль о наборе бойцов все еще крутилась в голове, но теперь она была обременена тяжелым грузом реальности, высказанной напарником.

Нужна была цель. Ясная, мощная, зажигательная. А ее не было.