Пламенев. Книга III

Глава 11

На улице воздух был морозным. Пожалуй, к полуночи градусов до двадцати должен опуститься. В вышине между крышами зажигались первые холодные звезды.

Я неторопливо пошел по уже знакомым улицам обратно к площади у Академии Топтыгиных. Новые сапоги мягко и бесшумно ступали по утоптанному снегу, мех подкладки грел ноги. Тулуп не сковывал движений и отлично держал тепло.

Мысли были спокойны. Что я хочу узнать от Фаи? Конкретику об обучении. Как устроен распорядок в академии? Какие дисциплины считаются ключевыми? Какова иерархия среди учеников? Есть ли среди них те, кто уже достиг Сердца? Как она сама — чужая, без родословной, — вписалась в это? Что слышно о грантах на обучение в Вязьме?

Ответы могли дать кусочки мозаики, полезные для понимания системы, в которую однажды мне самому, возможно, придется встроиться.

Ну и, разумеется, хотелось знать о том, как она и ее родители жили эти четыре месяца.

Я подошел к условленному месту, засунув руки в глубокие карманы тулупа. Здание академии было освещено: в высоких, узких окнах первого и второго этажей горел ровный желтый свет люстр или ламп. Изредка мелькали тени.

На площади почти никого не было — только одинокий извозчик дремал на козлах своей пролетки в дальнем конце.

Фая вышла из академии уже в полной темноте, когда фонарщик давно прошел по площади, зажигая газовые рожки на столбах. Она шла одна, плотно завернувшись в ту же нарядную шубку, капюшон был слегка натянут на волосы.

Остановилась на верхней ступени, оглядела пустеющую площадь, увидела меня в тени портала и быстро, почти бегом, направилась ко мне. Я оттолкнулся от стены, и мы кивнули друг другу без лишних слов — молчаливое согласие не задерживаться здесь, на виду у возможных наблюдателей из окон академии.

Повернулись и пошли в сторону центра, где даже зимой работали допоздна лавки и было больше людей, среди которых можно было раствориться.

Первые несколько минут шли молча, приспосабливая шаг друг к другу. Неловкость от долгой разлуки висела между нами плотной завесой. Но постепенно ее начал вытеснять нейтральный шум вечернего города: грохот редких повозок по булыжнику, отдаленные крики торговцев, захлопывающиеся ставни.

— Так что с тобой случилось? — наконец спросила Фая, не глядя на меня. — После того как ты ушел.

Я обдумал ответ, отсекая лишнее. Получалась довольно куцая история, но ее ограниченность вполне можно было списать на то, что я и правда мог не хотеть рассказывать каких-то деталей.

— После той ночи я около месяца жил в лесу. Потом пришел в Мильск. Нужны были деньги, кров, способ стать сильнее. Нашел его в подпольных кулачных боях.

Я почувствовал, как она краем глаза посмотрела на меня, но не перебила. Ее губы были плотно сжаты.

— Поднялся быстро, сделал себе имя, потом меня заметили.

Я сделал паузу, давая ей переварить.

— Кто? — спросила она тихо.

— Люди из одной банды. Ее глава… ему потребовался человек. Молодой, сильный, но без прошлого. Для определенной роли в его… семейных разборках.

— Роли? — переспросила Фая, и в ее голосе проскользнули настороженность и оторопь. — Какой роли?

— У него в банде внутренняя война. Соперник, его же племянник, пытается отобрать власть. Ему нужно было представить кого-то, кто мог бы стать его наследником, чтобы укрепить свою позицию перед старыми бойцами. Человека, на которого могли бы сделать ставку его верные люди, видя в том продолжение воли старого лидера. Я подошел по всем параметрам. Сила, которую я показал в боях… ее хватило, чтобы произвести впечатление.

Я опустил детали про Федора Семеновича, про письмо, про обещание. Пусть она думает, что это чистый циничный расчет с обеих сторон. Так будет проще и безопаснее для нее.

— И ты согласился? — спросила Фая, остановившись посреди тротуара и повернувшись ко мне лицом. — Стать бандитским сыном? Игрушкой в их разборках? Саша, ты же понимаешь, что это…

— Это дало мне возможность и ресурсы. Не просто крышу над головой. Возможность расти, чтобы стать сильнее.

Она потупилась. Мы постояли еще несколько секунд, потом снова пошли.

— Саша, эти люди… они не те, кем кажутся. Они используют тебя. Сегодня ты им выгоден, а завтра, если ситуация изменится, или если почувствуют в тебе угрозу… они могут точно так же без раздумий от тебя избавиться. Обещания в их мире ничего не стоят. Особенно данные тому, у кого нет за спиной никого и ничего.

Ее слова были не упреком и не нравоучением, а искренним предупреждением.

— Я знаю, — сказал вполне честно. — И не верю в его бескорыстную доброту. Но пока наши интересы совпадают, буду этим пользоваться. А когда перестанут… посмотрим. Я уже не тот наивный мальчик из деревни.

Фая молчала какое-то время, ее шаги стали немного медленнее. Потом она выдохнула — короткий, резкий выдох, превратившийся в облачко пара.

— Ладно. Ты всегда был упрямым. Думаю, найдешь способ разобраться со всеми своими проблемами. — Она помолчала. — Хочешь знать, как у меня тут все устроилось?

— Конечно. Но уже вижу, что неплохо, — легким кивком указал на ее одежду, на уверенную, прямую осанку, на тот особый вид занятого, нужного человека, который у нее появился.

В уголках ее губ мелькнула легкая, сдержанная, но искренняя улыбка.

— Да. Оказалось, у меня… не совсем обычные Вены. Редкая разновидность. Когда я поступила, меня, как и всех, отправили на полное диагностическое обследование к Магам из рода. Те сказали, что у меня от природы аномально высокая врожденная чувствительность к Духу и нестандартная, «ажурная» структура каналов. Это позволяет лучше чувствовать и контролировать потоки, быстрее накапливать энергию без риска перегрузки, хотя и с меньшей грубой силой.

Она говорила об этом без особого хвастовства, скорее как об интересном факте, открывшемся в ходе учебы.

— Из-за этого мои темпы роста оказались выше стандартных. Значительно. Преподаватели говорят, что достижение Сердца Духа для меня — вопрос времени и упорных тренировок. Барьера, как у большинства, на переходе от пика Вен к Сердцу, скорее всего, не будет. И что у меня… — она понизила голос, — что у меня значительно повышен шанс достичь следующего уровня после Сердца. Его называют Магическим Кругом. Это уровень настоящих мастеров, старших офицеров, прямых членов рода.

Это было ново. Я слышал о Сердце, но Круг…

Тот Топтыгин, которого мы вместе с матерью Вирра убили, явно находился на уровне Круга: Сердце никак не могло выдать ту огненную мощь. Видимо, это уже был уровень элиты.

— Из-за этого ко мне стали относиться по-другому, — продолжала Фая. — Мне назначили частного репетитора из младшей ветви рода. Она меня и сейчас муштрует. Обещали, что если достигну Сердца до двадцати, меня официально примут в род. Что-то вроде жалованной фамилии. Другие ученики сначала смотрели, как на диковинку. Деревенская, да еще и девушка, да еще и по протекции… Шептались, что я чья-то незаконная дочка. Но когда стали видны первые результаты, когда на тестах я начала обгонять многих из тех, кто учился на год-два дольше, отношение изменилось. Сейчас у меня есть… не то чтобы друзья, но круг. Люди, с которыми можно обсудить теорию, потренироваться вместе. И род меня спонсирует — стипендию подняли. Я не только высылаю деньги маме и папе, но и могу позволить кое-что для себя. Для учебы, для быта.

Она слегка развела руками, демонстрируя свою шубку, хорошую кожаную сумку через плечо, теплые перчатки.

— Как они? — спросил я немного невпопад.

— Хорошо, — кивнула Фая, подумав. — Мама отошла от того, что тебя нет, хотя постоянно предостерегает меня от общения с подозрительными людьми: явно волнуется, что со мной произойдет то же, что с тобой.

— Я сам могу считаться подозрительным человеком? — улыбнулся я.

— Ну, в каком-то смысле, — хмыкнула она. — Но тут я позволю себе маму не послушаться. Так вот. На накопленные деньги они наняли человека, который помогал по хозяйству и во время сбора урожая, а сейчас работы на участке все равно нет, так что и помощь не требуется. К тому же я им посылаю, как уже сказала. Плечо у мамы зажило, хотя остался шрам и рукой она уже не так ловко управляется, да и говорит, что болит к непогоде. А так… да, у них все в порядке.

— Рад слышать, — искренне вздохнул я.

— Так что да, — закончила она прерванную мной мысль, глядя прямо вперед. — У меня все сложилось. Лучше, честно говоря, чем я могла мечтать, сидя в деревне на том пиру. Здесь у меня есть путь. Четкий, прямой путь вверх. И будущее. Настоящее, свое.

Мы прошли еще один квартал. Молчание между нами стало комфортным, даже приятным. Но я вспомнил исхудавшую, сгорбленную, почти призрачную фигуру, увиденную утром.

— А Федя? Я видел его сегодня утром, когда шел сюда. Он пробирался к академии один. И выглядел… не очень. Мягко говоря.

Фая вздохнула.

— Федя… Его зачислили сюда вместе со мной в качестве награды за тот донос на тебя. Род Топтыгиных сдержал слово. Дали ему место в классе, спонсирование, комнату в общежитии. Но его талант к Сбору и к магии в целом… он всегда был средним. В деревне, на фоне Пашки, да и других ребят, он выделялся просто потому, что остальные были совсем никудышными. Здесь же он оказался почти на самом дне. К тому же его способность понимать теорию, осваивать техники — тоже оказалась не на высоте. Здесь нужно думать. Считать. Строить модели потоков. Для него это каторга.

— Но спонсирование-то у него остается? Род ведь платит? — уточнил я, хотя уже догадывался об ответе.

— Остается. Ровно та же базовая стипендия, что и у меня в начале. Но я показываю результаты, и это все видят. А он отстает по всем фронтам. Это тоже все понимают. И ученики, и преподаватели, и даже служки. И другие ученики его за это возненавидели. За то, что он занял чье-то место, на которое мог претендовать кто-то более достойный, что получает деньги, которые кто-то более способный мог бы превратить в реальный прогресс. За то, что он наглый халявщик. Это не мои слова, если что.

Она замолчала на секунду, сжав губы в тонкую белую ниточку.

— Я… первое время пыталась за него заступиться. Объясняла тем, кто особенно усердствовал, что это мой брат, что он не виноват, что просто попал в ситуацию… Кровь есть кровь, я не могла иначе. Но потом увидела, как он на это реагирует. Ни капли благодарности, ни понимания. Он считал, что это само собой разумеется. Что я обязана, потому что я его сестра и теперь у меня есть вес. В какой-то момент и вовсе начал требовать, чтобы я с ним занималась и помогала с учебой. И тогда я вспомнила, как он предал тебя. Как мама чуть не умерла, получив ту рану. Как он смотрел тогда — с торжеством и ненавистью. И перестала ему помогать. Совсем. Сейчас мы не общаемся. Я делаю вид, что его не знаю, если проходим в одном коридоре. И он меня тоже игнорирует.

— И что с ним теперь?

— Его прессуют. Не физически: на открытые побои никто не решится — все-таки формальное покровительство рода. Но морально, психологически, в бытовом плане… Постоянно. Насмешки, обидные прозвища, мелкие, но едкие пакости. Его игнорируют на групповых занятиях, с ним не хотят работать в парах, его записи «случайно» теряют. Он остался один. Совсем, абсолютно один.

Я слушал, и внутри, в самой глубине, где еще теплилась старая, невысказанная обида деревенского мальчишки, которого годами травили и били, что-то холодно щелкнуло.

Да, это было возмездие. Почти идеальное и произошедшее вообще без моего участия. Тот, кто годами топтал других, считая себя вправе, теперь оказался на самом дне, затоптанный теми, кого он, наверное, втайне всегда считал себе ровней, к кому стремился.

В этом крылась жестокая ирония. И чувство свершившегося возмездия было бы невероятно приятным, но было одно «но».

Я мысленно поставил рядом образ нынешнего Феди и понял: он уже не враг. Он — ничто. Пустое место. Жалкое, сломленное существо, которое даже ненавидеть уже не получалось. Тратить на него эмоции, даже негативные, даже эту мимолетную сладость торжества — это признать, что он все еще что-то для меня значит. Что все еще занимает место в моей голове. А он не стоил этого.

Ни моего внимания, ни моего злорадства. Пусть горит в своем аду, который сам и выбрал, сделав тот донос. Это его выбор и его судьба. Не моя.

Выдохнул, и это мелкое чувство удовлетворения улетучилось вместе с паром, оставив после себя лишь пустоту и легкое, почти безразличное презрение к тому, во что он превратился.

— Жалеть его не стоит, — сказал я вслух больше для констатации факта, чем для Фаи. — Он получил ровно то, что заслужил.

Фая молча кивнула, хотя я и видел, что, в отличие от меня, в душе она все еще переживает за брата. И не мог ее за это винить.

Посмотрел на ее уверенное, освещенное фонарями лицо, на котором читалась усталость, но и твердая решимость, и вспомнил ее слова о друзьях, о внимании, которое ей оказывают, о репетиторе из рода.

— Ты сама, Фая, — начал я, тщательно подбирая слова, чтобы это звучало не как поучение, а как обмен наблюдениями равных, — будь осторожна с этими… друзьями. С теми, кто сейчас вокруг тебя.

Она нахмурилась, но не обиделась и с каким-то ожиданием продолжения повернула ко мне голову.

— Они тянутся к тебе из-за твоего таланта. Из-за потенциала. Из-за того, что ты — будущая ценная единица в системе рода Топтыгиных. Возможно, даже с правом на имя. Это нормально для этого мира. Так все устроено. Но помни: если что-то пойдет не по плану… если твой прогресс замедлится, или если в роду вдруг по каким-то причинам решат тебя подвинуть, их отношение может измениться на ровно противоположное. Доверять можно, иначе сойдешь с ума. Но не забывай, на чем именно держится это доверие и это внимание. Держи дистанцию. Всегда имей свой, отдельный план.

Фая слушала не перебивая, и в ее глазах не было ни наивного протеста, ни страха перед таким будущим. Лишь спокойное понимание.

— Я знаю, — сказала она тихо, но очень четко. — Вижу, как они смотрят на других, кто начинает отставать или не оправдывает надежд. Как разговоры становятся короче, как взгляды скользят мимо, как в столовую уже не зовут. И я не забуду, кто я и откуда пришла.

Она встретила мой взгляд и коротко кивнула.

Мы свернули на широкий проспект. Снег хрустел под сапогами, воздух был неподвижен и звонко-холоден. Разговор, исчерпав остроту личных тем, плавно перетек от конкретного к общему, к историям об устройстве академии, о странностях преподавателей, о курьезных случаях городской жизни.

Фая, чувствуя, возможно, интуитивно, что мне не хватает системных знаний об этом новом, сложном мире, начала неторопливо делиться тем, что узнала сама за месяцы учебы.

— … и вот, например, про самих Топтыгиных, — говорила она, — В академии на уроках истории их преподносят как древний и благородный род, чьи корни уходят в седую старину. Но я ради интереса посидела пару дней в библиотеке рода. И оказывается, всего пару сотен лет назад они не были дворянами вовсе. Никакого герба, никаких земель. Они были большой, очень профессиональной частной охранной службой. «Топтыгин и Компаньоны». Что-то вроде гильдии вольных мечников, только лучше организованных. Очень хорошей, элитной, дорогой. Сопровождали особо ценные обозы, охраняли склады с магическими артефактами, выполняли деликатные поручения богатых купцов и даже некоторых знатных домов, которые не хотели светиться.

Я слушал, кивая.

— А потом, — продолжила Фая, — им выпал один контракт. Невероятно сложный. Что-то вроде секретной срочной доставки через территории, кишевшие не просто бандитами, а, как говорят, настоящими еретиками-отступниками, поклонявшимися темным духам. Заказчиком вроде как был кто-то из Смоленска Красного. И они его выполнили. Ценой, как пишут, «значительных потерь среди личного состава». В награду за это им и пожаловали Мильск и земли вокруг него, как и дворянский титул с правом передачи по наследству. Конечно, в официальной истории все это обставлено куда чище. Но суть именно такова. Они купили свой статус кровью, умением и одной блестяще выполненной работой для нужного человека.

Она хмыкнула, коротко и сухо, и в этом звуке слышалось что-то вроде горьковатого, невольного уважения к такой головокружительной, почти невероятной карьере.

— И с тех пор они, конечно, старательно вживались в роль, обзавелись своими магическими традициями, укрепили земли, построили эту академию, наладили связи со столицей. Но костяк, основа… он остался тем же. Они — бывшие профессиональные солдаты удачи, которые выбили себе место под солнцем и теперь охраняют его пуще глаза. Их менталитет… он не аристократический, не изнеженный, а суровый, практичный, военизированный. Ценят силу, дисциплину, результат. И преданность, но подкрепленную взаимной выгодой.

Ее голос продолжал звучать, но для меня слова начали терять конкретный смысл. В голове осветилось и застыло одно-единственное понимание, выхваченное из потока ее рассказа.

Охранная служба стала дворянским родом. Щелчок. Все внутренние процессы остановились, замерли, сфокусировавшись на этой идее.

Если Топтыгины, бывшие простыми (пусть и элитными, пусть и организованными) наемными охранниками, смогли подняться из ниоткуда до дворянства, получив титул, земли и привилегии за одну, пусть и блестяще выполненную работу…

Значит, путь наверх не замурован наглухо для «неблагородных». Значит, теоретический шанс есть. Не для каждого проходимца, конечно. Но для группы сильных, сплоченных, целеустремленных людей, которые могут предложить Империи что-то вроде того контракта. Силу. Результат. Решение проблемы.

А если шанс есть для одной такой группы в прошлом, почему его не может быть для другой — в настоящем?