Пламенев. Книга III

Глава 6

Я медленно выпрямился, развернулся к толпе, к помосту, к бледному, застывшему лицу Ратникова и к каменному лицу Червина, на котором теперь отражалась едва сдерживаемая гримаса торжества.

Рубаха на мне висела лохмотьями: ткань порвалась в клочья от чудовищного напряжения мышц при толчке и ударе, полностью оголив спину и плечи. А я чувствовал, как по всему телу, от кончиков пальцев ног до макушки, разливается приятное, глубокое, ровное тепло.

Энергия, сконцентрированная и вплетенная в саму плоть, пела тихой, но мощной нотой. Начальная стадия Плоти Духа — это было не просто увеличение силы или выносливости. Как и в случае с Кровью, это было приспособлением мышц к Духу.

Уже сейчас движение и удержание Духа в них было так же естественно, как дыхание. Никакие Вены, даже пиковые, даже на самой грани Сердца, не могли сравниться с этой цельностью, с этой внутренней связью энергии и тела.

Я не был уверен, что смог бы так же легко одолеть кого-то, кто уже сформировал полноценное Сердце Духа — этот качественный скачок давал колоссальные преимущества в скорости ментальной реакции, в тонком контроле.

Но против Вен, даже самых развитых, я теперь был неодолимой стеной.

Однако одной демонстрации грубой силы мало. Я помнил слова Червина. Нужно было не просто победить. Нужно завоевать. Превратить шок в признание, в уважение, а в идеале — в лояльность. Нужно было дать им причину связать свою судьбу с Червиным через меня.

Я поднял правую руку, сжатую в кулак, как символ сплоченности, привлекая общее внимание. Голос прозвучал негромко, но четко:

— Ну что, достоин я внимания и помощи главы Червонной Руки?

Специально сделал ударение на последних словах. Не «моего отца». Не «Ивана Петровича». «Главы Червонной Руки». Чтобы жестко и недвусмысленно связать демонстрацию моей силы с его формальным положением, с его властью.

Чтобы показать каждому в этом зале, что я — его продолжение, которое горой стоит за старого лидера банды и будет поддерживать и впредь.

Тишина продержалась еще несколько секунд. Люди переваривали увиденное. Быстрый, сокрушительный, почти оскорбительный в своей простоте разгром сильного бойца каким-то юнцом нужно было осмыслить.

Первым тишину нарушил не крик, а хриплый, раскатистый смех. Он шел из дальних рядов — оттуда, где плотным строем стояла старая гвардия Червина. Все головы, как по команде, повернулись на этот звук.

Старый стоял, откинув голову, и смеялся с искренним, почти мальчишеским весельем. Потом резко перестал, выпрямился и поднял свой тяжелый кулак вверх — высоко, чтобы все видели.

— Да! — крикнул он одним коротким, мощным, как выстрел, выдохом. — Без всяких сомнений! Достоин и еще как!

И будто плотина прорвалась. Со стороны группы старой гвардии поднялся громовой, единодушный, организованный рев. Они выкрикивали слова одобрения, потрясали кулаками, начинали стучать тяжелыми ботинками и сапогами по бетонному полу, хлопать в ладоши.

Глаза горели не просто формальным одобрением. В них светилась нескрываемая гордость и радость от того, что их сторона, их вожак, только что выиграл важнейшую битву в этой затяжной войне.

Думаю, они видели в моей мгновенной победе неоспоримое подтверждение своей правоты, своего выбора остаться с Червиным. Он еще мог давать банде таких бойцов, его кровь могла. Значит, с ним было будущее. И они, верные ему, получат свою долю в этом будущем.

Вслед за ними, уже не так мощно, но довольно уверенно, начали поднимать руки и другие члены банды. Те, кто раньше придерживался нейтральной позиции, тоже не могли не быть впечатлены увиденным.

Тем не менее, так как немалая часть присутствующих была со стороны Ратникова, одобрение я получил в лучшем случае от половины бойцов Руки, может чуть больше. Впрочем, даже это совсем неплохо.

Постепенно гул одобрения стих, уступая место напряженному, молчаливому вниманию, которое теперь было сосредоточено на Ратникове. Я видел, как его пальцы, спрятанные в карманах дорогих шерстяных брюк, сжались, оттягивая ткань, прежде чем он заставил их расслабиться.

Он проиграл этот раунд, и все это понимали. Но, как говорил Звездный, грамотно проиграть — значит, наполовину победить. И Ратников, похоже, знал этот принцип.

Его улыбка, когда она появилась, была достаточно широкой, чтобы казаться искренней, и достаточно жесткой у уголков губ, чтобы не выглядеть подобострастной.

— Что ж, поздравляю, Иван Петрович. Искренне. Найти сына после стольких лет… это чудо. И поздравляю тебя… — он сделал паузу, вопросительно посмотрев на меня.

— Александр, — произнес я.

— Поздравляю тебя Александр, — продолжил тот, — Впечатляющая демонстрация. Пиковая стадия Вен — это, видимо, еще скромная оценка. Добро пожаловать в семью Червонной Руки. Как сыну нашего главы, тебе, несомненно, здесь рады.

Он говорил правильные слова, но мне была очевидна скрытая в них фальшь.

— И я искренне надеюсь, — продолжил он, — что ты проживешь достаточно долго и достойно, чтобы когда-нибудь принять пост своего отца. Наша жизнь, увы, редко дает такую возможность. Но с такой силой… у тебя есть шансы.

Практически неприкрытая угроза повисла в воздухе.

Мне хотелось ответить. Хотелось врезать ему так же прямо и грубо, как врезал его бойцу. Сказать что-нибудь вроде «не беспокойся, переживу» или «спасибо за заботу, приму к сведению».

Но холодная сторона моего сознания тут же наложила вето. Одно дело — победить в обычной драке. И совсем другое — бросать открытый вызов человеку, который уже обладал полноценным Сердцем Духа и контролировал большую часть банды.

Я не знал его реальных возможностей. Не знал, на что способны его люди. Сейчас, при всей банде, он ничего не мог сделать. Но позже — в темном переулке, на пустынном складе, при «несчастном случае» во время задания…

Показывать, что считаю его угрозу несерьезной, было глупо и самонадеянно. Показывать, что я его боюсь, и вовсе смерти подобно: это разрушило бы мой авторитет, который только-только начал строиться. Молчание было единственной сильной позицией. Пусть сам гадает, что за этим стоит: уверенность, осторожность или презрение.

Я просто удержал его взгляд — не кивая, не улыбаясь, не отводя глаз. Мое лицо было таким же непроницаемым, как у Червина. Мышцы щек натурально застыли в бесстрастной маске.

Ратников выдержал паузу, ожидая ответа, которого не последовало. Кивнул — больше себе, чем кому-либо, — развернулся на каблуках и спрыгнул с постамента. Люди расступились перед ним, позволяя пройти к выходу, и его сторонники потянулись за ним гуськом, уводя с собой и того самого Костю, которого к этому времени уже подняли и, поддерживая под руки, почти понесли прочь. Лицо Кости было серым от боли и унижения.

И как только массивная металлическая дверь на улицу с глухим стуком захлопнулась за последним из ушедших, напряжение, будто натянутая струна, лопнуло. Меня тут же окружили плотным кольцом.

Первым подскочил Гришка Его лицо сияло так, будто он только что сорвал величайший в жизни куш.

— Видал! Видал, а⁈ Я же говорил всем, я же чуял! Пушечное ядро, ей-богу!

За ним подошли другие. Суровые, покрытые шрамами мужчины и пара таких же жестких, с колючим взглядом женщин. Они хлопали меня по плечам и спине. Их руки были тяжелыми, мозолистыми, некоторые — с отсутствующими фалангами пальцев.

— Молодец, пацан! — прохрипел мужчина с седыми висками и носом, переломанным в нескольких местах, отчего он напоминал горную тропинку. — Никаких подкатов, никаких уворотиков. В лоб! Это по-нашему!

— Отца кровь, сразу видно! — добавил другой, коренастый, с бычьей шеей. — Иван Петрович всегда шел напролом. Коли стена — значит, проломить!

— Чистая работа, — кивнула та самая женщина на средней стадии Сердца.

Я стоял среди них, и первым чувством было острое, почти физическое смущение, смешанное с настороженностью. Не привычен я к такому: к похвале, к шумному одобрению, к тому, что тебя хлопают по спине не с целью сбить с ног или унизить.

Каждый шлепок по плечу заставлял инстинктивно напрягаться, ловить момент для контратаки, искать скрытый удар в этой кажущейся дружелюбности. Но ударов не было. Не было и скрытых колкостей, только грубые, но искренние ухмылки, сверкающие от азарта глаза и слова, высказанные откровенно — без лести и двойного дна.

И я постепенно начал понимать. Это был не просто шум, а ритуал. Часть моего принятия в стаю.

Они признали мою силу в бою, а теперь признавали меня своим. Они платили одобрением за уважение, заработанное в драке. Отвергать его, стесняться или вести себя высокомерно — значило бы оскорбить их простой кодекс.

Я заставил себя расслабить плечи, расправить спину. Кивнул в ответ на похвалы, попытался растянуть губы в подобие улыбки. Сначала это было натянуто, неестественно, мышцы лица будто одеревенели.

— Спасибо, — сказал на очередной комплимент о «правильной крови».

Голос прозвучал чуть хрипло, я прочистил горло.

— Не за что, сынок, — отозвался седеющий боец. — Сила есть — надо хвалить. Ты лучше скажи, ты какой техникой для такого мощного выхода пользовался?

Вопрос оказался неожиданным, и я на секунду снова напрягся, но затем посмотрел в его глаза и не увидел там ни капли корысти или злого умысла. Только искреннее любопытство.

Покачал в ответ головой.

— Не знаю, честно. Никаких специальных техник не учил. Так получается само.

Это была полуправда, обернутая в честное непонимание. Но она звучала правдоподобно, а этого было достаточно, особенно с учетом того, что я уже утвердил себя как уникума, достигшего пика Вен в восемнадцать.

Седеющий боец хмыкнул, почесал щетинистую щеку.

— Что и говорить, талант.

— А сколько тебе, парень, лет-то? — перебила женщина на средней стадии Сердца, ее голос был низким и хрипловатым от курения. — Восемнадцать? На вид меньше, а сила — как у тридцатилетнего быка.

— Да, — кивнул я. По паспорту у меня был день рождения десятого ноября. — Месяц назад исполнилось.

В толпе пробежал новый одобрительный гул, теперь уже с оттенком удивления.

— В восемнадцать такую мощь иметь… — покачал головой коренастый боец. — Иван Петрович, я смотрю, ты не только руку, но и гены крепкие в свое время оставил!

Этот комментарий вызвал новый взрыв смеха, уже более раскрепощенного. И от этого смеха, от этих шуток, бесхитростных, но очень конкретных вопросов («А где конкретно тренировался? В лесу? Один?», «Боксом занимался когда?», «Хорошие мышцы, но тощий ты. Пойдешь с нами пожрать чего-нибудь?») что-то во мне дрогнуло и начало таять.

Натянутая, неестественная улыбка вдруг стала настоящей, легкой. Я почувствовал, как скованность и вечная готовность к удару уходят, уступая место чему-то теплому и совершенно незнакомому.

Это было принятие. Не полное, не безоговорочное. Общая угроза никуда не делась, и после одного боя я не стану частью их стаи. Но здесь, в этом плотном кругу я был почти своим. Волчонком, который не забился в угол, а вышел и доказал право стоять рядом со старыми волками. Показал клыки.

Я засмеялся в ответ на очередную шутку про «отцовскую скупость», которая, мол, только на сына не распространилась, раз такие ресурсы вбухал. Продолжил линию уклончивых, но правдоподобных объяснений, подкрепляя их деталями жизни в деревне, охотой в лесу.

И видел, как Червин, все еще стоя на ящиках, наблюдал за этой сценой, не вмешиваясь. На его каменном лице отражалось подобие улыбки. Удовлетворенной и, возможно, слегка уставшей. Первая, самая опасная битва за мое место в банде была выиграна.

Шумные разговоры продолжались еще несколько минут, пока не раздался пронзительный свист, перекрывший весь гомон. Все обернулись на источник.

Червин. Убрав ото рта руку, через пальцы которой только что свистел, он махнул мне рукой.

— Ко мне. Сейчас.

Его тон был ровным, но не терпящим возражений. Снова я почувствовал резкое отторжение такой манеры распоряжаться мной, но, подумав, решил отложить подобные мысли. Это не особо коробило и ни на что, по сути, не влияло, так что я был не против потерпеть.

Кивнул окружающим, извиняясь без слов, и двинулся к постаменту. Они расступались, давая дорогу.

— Всё, разойдись, — бросил Червин толпе, но уже менее жестко. — Зрелищная часть закончена. Завтра вечером в «Мишке» всем быть к восьми. Устроим праздник в честь моего блудного сына. Я проставляюсь. А сейчас у меня с ним дела личные.

В толпе пробежал одобрительный, уже более расслабленный гул. Кто-то крикнул «Ура, Иван Петрович!», кто-то свистнул, люди начали расходиться, сбиваясь в небольшие группы и оживленно обсуждая только что увиденное, споря о деталях удара и предвкушая завтрашнюю гулянку.

Я надел куртку и подождал, пока Червин, слегка пригнувшись для баланса, спустится с неустойчивой конструкции из ящиков, и мы вместе направились к выходу, минуя группки еще не разошедшихся бойцов. Они кивали нам, уважительно расступаясь.

Мы вышли на морозный воздух. Червин, не говоря ни слова, свернул в узкий темный проулок между двумя высокими кирпичными складами, остановился, обернулся ко мне, упершись спиной в грубую кирпичную кладку.

Его лицо смягчилось, морщины вокруг глаз стали чуть глубже.

— Не ожидал, — сказал он просто, без предисловий. — Честное слово. Думал, справишься, покажешь класс. Но чтобы так… Это было мощное заявление, Александр. Громкое и наглое. И они его услышали. Все.

Он похлопал меня по плечу единственной левой рукой, и этот жест был уже не публичным, рассчитанным на зрителей, а почти отеческим — коротким и твердым.

— Прогресс за месяц невероятный. Явно не на одной удаче. Пилюли сработали, как ты и предсказывал.

Я кивнул, принимая похвалу, но не задерживаясь на ней, не давая ей размягчить концентрацию. Похвала была приятна, она грела изнутри, но это не цель. Цель была впереди.

— Спасибо, — сказал, смотря прямо на него. — Без вашей помощи такого рывка бы не было. А что дальше? Теперь, когда я ваш официальный «сын» и вся банда это видела и слышала… Какие планы? Что от меня ждут, кроме демонстрации силы на сходках?

Червин прищурился, изучая мое лицо, вглядываясь в глаза. Потом медленно выдохнул. Из его рта вырвалось густое, белое облачко пара, повисшее между нами.

— Планы… — он произнес слово с оттяжкой. — Теперь ты объявленный, пусть и между строк, наследник. Значит, статус обязывает. Сидеть в моей квартире и ждать, пока пилюли принесут, уже не выйдет. Я буду посылать тебя с людьми на разные задания. Нужно, чтобы вся банда видела и понимала: ты не просто талантливый дикарь из леса. Ты можешь руководить маленькой группой, можешь действовать по обстановке, можешь приносить реальную пользу общему кошельку. И можешь побеждать не только в честном, предсказуемом бою один на один.

Он смотрел на меня, ожидая реакции. И мне было что сказать.

— Противозаконность сама по себе меня не смущает, — пожал плечами. — Я давно понял, в каком мире живу. И не собираюсь осуждать тебя или банду за то, чем вы занимаетесь, чтобы выжить и удержать то, что имеете. Но я сразу ставлю условие: участвовать напрямую в том, от чего пострадают невинные люди, не буду. Не буду бить тех, кто не может дать сдачи и не представляет угрозы. Не буду пугать и тем более причинять вред тем, кто не нападает на меня. Не буду грабить тех, кто и так еле концы с концами сводит, у кого отнимать нечего, кроме последней краюхи. Если задание подразумевает такое, я откажусь. Без обсуждений.

Червин поморщился, его губы сложились в недовольную жесткую складку. Он провел ладонью по щетине на лице — звук был похож на шелест наждачной бумаги.

— Сложно это, парень. В нашем деле грань тонкая. Иногда нужно припугнуть, показать, что ты серьезен. Иногда долг выбивают с кровью и болью. Не всегда получается быть белым и пушистым. Тебе придется это принять.

— Я понимаю тонкости, — не отступал я, держа его взгляд. — Но я вижу разницу между демонстративной угрозой и реальным нанесением вреда. И, уверен, увижу разницу между теми, кто сознательно влез в долги перед бандой, зная правила игры, и теми, кто просто оказался жертвой обстоятельств. Первые сами виноваты, и припугнуть их еще куда ни шло. Вторые… честно говоря, мне в принципе не нравится мысль о том, что у банды в должниках есть такие люди. Если вы попытаетесь как-то заставить меня причинять таким людям вред, то я уйду и мы больше никогда не увидимся, как бы это ни усложнило мою дальнейшую жизнь. Это если говорить о выбивании долгов. В плане любых других заданий, которые вы собирались мне давать, уверен, сможете понять, где для меня пролегает грань.

Червин тяжело вздохнул, посмотрел куда-то поверх моей головы. Потом кивнул.

— Ладно. Принимается. Потому что вижу: не переубедить. В первое время, пока ты входишь в курс дел, я смогу подбирать тебе работу… относительно чистую, так сказать. А там… посмотрим, как пойдет. Но слово даю — не стану совать тебя в заведомо грязные дела. И постараюсь предупреждать, если в задании будут какие-то скользкие моменты. Договорились?

— Договорились, — ответил я, вложив в это слово искреннюю благодарность.

Он мог бы настоять, мог бы надавить авторитетом, но пошел на уступку. Ради долга перед Федором Семеновичем? Ради того, чтобы не потерять только что обретенного сильного, но принципиального бойца? Неважно. Прагматичный расчет или что-то еще — результат был таким, как нужно мне, и я это ценил.

Я сделал небольшую паузу, давая той договоренности улечься, и перешел к следующему, не менее важному вопросу. Он мог все испортить, но его нельзя было не задать.

— Еще кое-что. Есть в городе какие-то особые указания по содержанию животных?

Червин нахмурился, явно не поняв смысла.

— Животных? Каких именно? Собак? Кошек? Если не кусают за ноги важных господ, не разносят заразу и не гадят прямо под пороги контор — всем глубоко плевать.

— Не таких животных, — уточнил я. — Зверя. Из чащи.

Лицо Червина изменилось мгновенно. Вся расслабленность, вся доля отцовской снисходительности исчезла.

— Зверя? Какого Зверя? Ты о чем? О том, что на пилюли идет?

— О волке. Не совсем обычном. Долгая история, но у меня сейчас есть питомец — волчонок. Он там, в лесу, недалеко от города. Я хочу иметь возможность провести его в город, и на это, скорее всего, нужны будут какие-то документы. Ну, наверное.

— Волк… Взрослый?

— Нет. Подросток. Детеныш. Но растет быстро, да.

— Проклятье. Послушай, Александр. Звери, даже молодые — это всегда угроза, ты должен это понимать. Если его увидят или тем более он что-то учудит, если поднимется паника, если хоть одна важная шишка пожалуется… Даже моего влияния, даже всей Червонной Руки может не хватить, чтобы прикрыть такую историю. Особенно если Ратников узнает и решит использовать это против нас.

Он помолчал, обдумывая.

— Но… я узнаю. Обещаю, узнаю. Может, можно оформить как-то… как сторожевого или охотничьего зверя. У некоторых ошалевших дворян такое в усадьбах бывает, слышал. Но это риск. И денег, и связей потребует немало.

— Я понимаю уровень риска, — сказал я. — И не требую чуда сразу. Но мне нужно знать, есть ли вообще такая возможность в принципе. Чтобы понимать, к чему готовиться.

— Узнаю, — пообещал Червин, и в его тоне слышалось, что он не отмахнется, не забудет, а действительно постарается прощупать почву. — Но не жди быстрого ответа. И ради всего святого, не делай ничего глупого, пока я не скажу, что можно. Не пытайся тайком протащить его в город ночью. Это самоубийство.

— Понимаю, — кивнул в ответ. Сейчас это было все, что я мог получить, и это даже больше, чем я ожидал. — И еще одна, последняя просьба на сегодня. Мне нужно покинуть город. На пару дней, не больше.

Червин взглянул на меня с новым подозрением.

— Зачем?

— В лес. К тому самому волку. Проведать, убедиться, что жив, здоров, не натворил бед. Я его уже почти полтора месяца не видел.

Червин колебался, но недолго.

— Ладно. Понимаю. Но только после завтрашнего праздника. Не раньше. Ты должен на нем быть. Если ты сейчас сбежишь в лес, я буду выглядеть полным идиотом. Появишься, выпьешь с людьми, дашь им еще раз себя рассмотреть в неформальной обстановке, послушаешь их байки, покажешь, что ты свой. Это тоже часть игры, Саша. Не менее важная, чем драка.

Я кивнул.

— Хорошо. После праздника.

— Договорились. — Он хлопнул меня по плечу снова, на этот раз сигнализируя, что разговор окончен. — А теперь иди, приведи себя в порядок. Рубаху новую найди, нормальную, не эти лохмотья. Я отправлю на квартиру человека с деньгами — возьми, купи себе чего-нибудь. Завтра вечером, к восьми, жду в том трактире, где проходили бои. «Косолапый Мишка». Не опаздывай.