Пламенев. Книга III

Глава 19

Пять дней прошли в монотонном, размеренном ритме стука копыт и скрипа полозьев. Дорога благоволила нам: снег почти не выпадал, а старый, спрессованный тысячами саней и ног, лежал плотным, надежным настом, как каменная плита.

Обоз катился быстро, почти ни разу не завязнув, и мы без особого напряжения преодолевали по сорок, а то и больше километров в день. Если так пойдет и дальше, без сюрпризов, на восьмые сутки будем у ворот Мильска, как и планировали.

Ночевали по-разному. Если к закату успевали доехать до придорожной гостиницы или постоялого двора, останавливались там, платили за кров и охрану. Если нет — разбивали лагерь прямо в поле или на опушке, в стороне от дороги, минуя города и заставы.

Платить пошлины за каждый тюк с шелком — верный путь разорить купца Горохова еще до того, как товар дойдет до покупателя. Риск в ночевке под открытым небом был, разумеется, но для того и был отправлен такой немаленький отряд. А пока что — полная тишина. Никаких следов, никаких Звериных рычаний вдалеке, только ветер да редкий крик ночной птицы.

За эти дни я неплохо, по-деловому познакомился с Ильей Алексеевичем. Он оказался не просто помощником или приказчиком купца Горохова, а его правой рукой, человеком, который знал о торговле, деньгах и людях все, что можно было знать.

Лет ему было под пятьдесят, лицо обветренное, в сетке морщин, но глаза под густыми бровями оставались смеющимися и живыми, все замечающими. И он любил поговорить, особенно когда дело касалось его ремесла.

Сидя в седле или на бревне у вечернего костра, он без устали, постоянно рассказывал истории. Как начинал мальчишкой-подпаском у своего дяди-скотопромышленника, как попал в ученики к старому хитрому приказчику, как едва не разорился на первой же самостоятельной сделке с пенькой, но выкрутился, найдя нового покупателя в самый последний момент.

— Главное в любом деле, Саша, будь то торговля или, гляжу я, ваше опасное ремесло, — говорил он, попыхивая короткой почерневшей трубкой, — не товар, и даже не деньги, которые крутятся вокруг. Главное — люди. Надо смотреть им прямо в глаза, когда говоришь, и слушать не только слова, а как они сказаны, с какой ноткой, с какой паузой. Вот, скажем, везешь ты этот самый шелк. Товар дорогой, красивый, все его хотят урвать. Но одни будут лезть с ножом, прямо, по-волчьи. А другие — подъедут с улыбкой, станут предлагать «выгодное» сотрудничество, «защиту» от тех самых с ножами. Отличить первых от вторых, а главное, вторых от третьих, которые и правда могут быть полезны, — вот это и есть искусство. А учится оно только так. — И он показывал указательным пальцем, черным от табака, сначала на собственный лоб, а потом на уши.

Он рассказывал о тонкостях контрактов, о работе с долгами и залогами, о том, как распознать фальшивые имперские рубли на вес, на звук и даже на запах, о легальных и полулегальных тонкостях обхода таможенных пошлин… Не как преступник, а как человек, знающий законы и их лазейки лучше иных сборщиков.

В его рассказах не было морализаторства или хвастовства, но была огромная практическая мудрость выживания в мире, где каждый хочет тебя обмануть. Мире, пока что мало знакомом, но в который мне, скорее всего, рано или поздно придется войти.

Я слушал, кивал, иногда задавал короткие уточняющие вопросы. Это было другое знание. Не про силу Духа и скорость кулака, не про общие правила поведения с людьми, а про силу ума, терпения и хитрости. И я понимал, что оно может быть не менее важным.

На пятый день, когда солнце уже клонилось к вершинам дальнего лесистого холма, мы снова не успели до намеченного ночлега. Марк, посовещавшись короткими фразами с Романом Романовичем и получив кивок от Ильи Алексеевича, приказал становиться лагерем на широкой, открытой заснеженной поляне, в доброй сотне саженей от кромки темного леса.

Работа закипела быстро, уже отработанными, привычными движениями. Снег на площадке для палаток расчистили лопатами, в самом центре поляны поставили в плотный круг все пять тяжелых телег с шелком — наш драгоценный, уязвимый груз, — создав из них неплохое импровизированное укрепление.

Снаружи этого круга, вплотную к колесам, поставили палатки для людей — десять небольших, низких, на троих-четверых каждая, входом внутрь круга. А уже по внешнему периметру, в двадцати-тридцати шагах от палаток, у самой границы света, разожгли шесть больших костров — не столько для тепла, сколько для света и отпугивания Зверей.

Пламя, пожирая сухие сучья и хворост, высоко взметнулось к черному звездному небу, осветив округу неровным, багрово-оранжевым заревом. Запах едкого дыма, смолистых сосновых веток и варящейся на скорую руку в большом котле похлебки смешался с чистым, колючим запахом снега и терпким ароматом лошадей, привязанных на временную коновязь рядом с телегами.

В обозе, помимо Ильи Алексеевича, было еще десять человек — пять кучеров и пять их помощников-охранников. Вместе с нашими восемнадцатью получалось почти тридцать ртов, которые нужно было накормить, и тридцать пар глаз, которые могли и должны были по очереди смотреть в темноту.

После быстрого ужина — той же густой похлебки с мясом и сухарями — люди, зевая и потягиваясь, быстро стали расходиться по палаткам. Мороз крепчал, звезды на черном бархате неба казались ледяными иглами, и завтра снова предстояло вставать затемно. Трое караульных на первую смену — один наш и двое обозных — заняли свои места у крайних костров, завернувшись в тулупы.

Я посидел у самого горячего костра еще несколько минут, наблюдая за яркими языками пламени. Привычное внутреннее беспокойство, тяга к движению, к проверке себя снова дали о себе знать — настойчиво и неотступно.

Сидеть в душной палатке, слушая храп соседей и копошась в узком спальнике, не хотелось категорически. Тело, отдохнувшее за день в седле, требовало работы, напряжения, подтверждения того, что оно все еще мое и все еще готово.

Я встал, отряхнул с колен снег, прошел мимо сидящего чуть вразвалочку у своего костра караульного и вышел за круг света в сизую, холодную мглу. Здесь, в полосе глубоких теней, было достаточно места и тишины.

Снял с плеча колун в его кожаном чехле, расстегнул ремешок, и холодный металл тускло блеснул в отсветах далекого пламени. Привычная, уверенная тяжесть легла в ладонь.

Пара часов работы в темноте и тишине. Чтобы не терять острое, животное чувство дистанции и баланса. Чтобы быть готовым, если эти тишина и тьма окажутся обманчивыми.

Колун в моей руке описал очередную медленную, контролируемую дугу, и я замер, удерживая его вес на вытянутой вперед руке, чувствуя, как под кожей напрягаются и перекатываются мышцы плеча, спины и живота.

В этот самый момент взгляд, бездумно блуждавший по темному горизонту, зацепился за движение. Не там, где должен был быть лес, — он чернел слева от нас, — а прямо перед нами, на расстоянии, которое я грубо оценил в километр, если не меньше, из более темной полосы редкого, низкого кустарника выползали, отделяясь от общего фона, фигуры.

Не звери. Люди. Они шли цепочкой, низко пригнувшись, но быстро. Их движения были резкими и торопливыми. Я бросил колун на снег, не убирая в чехол, и прищурился, активируя духовное зрение.

Ночной мир вспыхнул мягким разноцветным свечением. Их было больше двадцати. Я быстро пересчитал. Двадцать один, если точно. У большинства — упорядоченное, стабильное свечение Духовных Вен.

Но вот трое, шедших чуть впереди и в центре, светились иначе. Их свечение было плотнее, сконцентрированнее, не размазано по всему телу сеткой каналов, а сфокусировано в груди, пульсируя ровным, мощным светом.

Сердце Духа. Начальная стадия у всех троих, но это все же Сердце.

— Тревога! — мой голос прорвался тихим, но резким сигналом, нарушив ночную тишину и потрескивание костров. — С запада! Люди! Много! К оружию!

Я рванулся от края тьмы к центру лагеря, к палаткам. Первым, распахнув полог одним движением, выскочил Марк, уже натягивая на рубаху короткую кольчугу. За ним с хриплым ругательством выполз, протирая глаза, Роман Романович. Его волосы были всклокочены.

— Где? Что ты увидел? Сколько? — отрывисто, без предисловий спросил Марк, и его глаза впились в темноту в указанном мной направлении.

— Там, за полем, из-за той полосы кустов, — я указал рукой, не отводя взгляда. — Двадцать один человек. Быстро идут, теперь бегут.

Роман, щурясь и всматриваясь, смотрел в указанную сторону. Его лицо исказилось гримасой раздражения и недоверия.

— Ничего не вижу, черт возьми. Темнота кромешная. Ты панику на пустом месте разводишь, мальчишка. Или ночные тени, зайцев за людей принял. Успокойся.

— Они ускоряются, уже почти бегут, — сказал я ровно, не споря и не повышая голоса. Мое зрение не обманывало — цепочка фигур из рассыпного строя перешла в быстрый, низкий бег, видимо тоже услышав мой голос. Их светящиеся силуэты теперь неслись к нам по полю. — Смотрите внимательнее, не прямо, а чуть боковым зрением. На том участке снег почти стаял, они сливаются с землей.

Илья Алексеевич, вылезший из своей палатки и натягивающий тулуп, тревожно вглядывался в темноту, его опытный взгляд искал то, что не видно сразу.

— Я… вроде бы мельтешение какое-то вижу. Как будто земля шевелится…

— Вот! — резко, сдавленно сказал кто-то из наших бойцов, уже стоявший на ногах с пикой в руках. — Вон они, черти! Бегут! Вижу теперь!

Теперь их стало видно и обычным глазом. Темные, быстро растущие силуэты, отделяющиеся от общей черноты поля, как пятна на воде. Их было много, и они приближались стремительно. Сомнений не оставалось — это была целенаправленная, подготовленная атака.

По лагерю прокатилась волна сдержанной суеты. Бойцы хватали оружие, щиты, сбивались в заранее оговоренные группы, занимая позиции перед линией телег. Марк, уже сидя в седле на своем мерине, которого подвел ему Кузьмич, крикнул хриплым, командным голосом, перекрывая шум:

— В строй! Перед телегами, плотно! Не дать прорваться к шелку! Обозные — к лошадям, держать их, не дать распугать!

Я стоял рядом с ним, оценивая ситуацию и снова сканируя приближающуюся группу. Марк, закончив отдавать приказы, резко повернул голову ко мне, его взгляд был жестким.

— Саша, на коня! Быстро! Кузьмич, дай ему Алого!

Покачал головой. Мои глаза не отрывались от одного из трех ярких ядер Сердца, того, что светился чуть неровно.

— Нет. Ездить научился. Драться верхом, управлять конем в бою — нет. Сейчас не время учиться на ходу. Я буду драться на земле.

Марк хотел что-то сказать, возразить, его губы сжались, но он видел мою непоколебимость и понимал, что каждая секунда на счету. Так что лишь коротко, резко кивнул.

Я перевел взгляд на приближающуюся группу. Три ярких ядра Сердца. Два горели ровно, мощно, как маленькие солнца. Энергия в них циркулировала стабильно, без всплесков.

Третий, тот, что был чуть левее и, казалось, отставал, светился так же ярко, но его свечение было чуть более… водянистым, размытым по краям. Не таким плотным и сконцентрированным.

Либо он недавно прорвался на этот уровень и не успел закрепиться, стабилизировать силу. Либо сказывалось какое-то старое ранение или болезнь, ослабившие его контроль. Он наверняка будет слабее двух других.

Но это все равно был уровень Сердца. Сила, несравнимо превосходящая любые, даже самые развитые Вены.

Марк и Роман, оба на начальной, но устойчивой стадии Сердца, естественным образом займут двух других, сильных.

Но этого третьего, нестабильного, некому будет взять. Никто из наших, даже Григорий на пике Вен, не сможет ему долго противостоять в прямом столкновении.

Значит, это мой противник. Я сжал рукоять колуна, почувствовав, как пальцы впиваются в холодное дерево. Плоть Духа против нестабильного, возможно, поврежденного Сердца. Шансы были. Небольшие, но были. Их нужно было найти и использовать.

Две группы сошлись с глухим, жестоким, многослойным стуком — не было предварительных криков, боевых кличей или угроз, сразу звуки ударов: дерева о сталь, стали о сталь, сдавленные хрипы и короткие, отрывистые команды: «Держи!», «Влево!», «Бей!».

Никаких требований сдать груз, никаких переговоров. Эти люди пришли за шелком, и мы были живой вооруженной помехой, которую нужно убрать. Только и всего.

Я не стал ждать, пока мой выбранный противник — тот, со слабым, водянистым Сердцем — сам кого-нибудь вырежет из наших рядов. Еще до того, как два отряда сшиблись, я рванул вперед, намеренно нарушив строй.

Ноги, закаленные Плотью Духа до состояния стальных пружин, оттолкнулись от мерзлой, утоптанной земли. Я налетел на него, как человеческий таран, занося колун с максимального замаха сверху вниз — простой, грубый, но неотразимо тяжелый удар всей массы тела и оружия.

Он был готов к бою, но, видимо, не ожидал такой немедленной, персональной атаки. Что кто-то первым бросится именно на него, носителя Сердца. В его правой руке мелькнула узкая, изящно изогнутая сабля с простой гардой.

Он поднял ее для блока, скрестив с левой рукой у самой рукояти, приняв удар на обе руки. Колун со всего размаха, с воем рассекая воздух, врезался в клинок.

Раздался оглушительный лязг, звон металла. Искры брызнули в темноту яркими оранжевыми точками. Противник ахнул, и его отбросило на несколько шагов назад — так, что сапоги проскребли по снегу.

Его сабля дрогнула в руках, но выдержала, не сломалась. Тем не менее моя физическая сила, умноженная инерцией разгона и чудовищным весом колуна, оказалась больше, чем он предполагал. Эффект неожиданности и напора сработал.

Но это было на одну секунду, не больше. Я уже видел в своем духовном зрении, как в его Духе что-то щелкнуло, перестроилось. Потоки энергии, до этого циркулирующие относительно спокойно, хоть и неровно, вдруг рванулись, сконцентрировались в его груди и руках.

Глаза в прорезях простой темной маски сверкнули холодным светом, как у хищника.

В следующую секунду он не просто стал сильнее физически. Его свободная левая ладонь, все еще прижатая к гарде, резко дернулась в мою сторону, раскрывшись, и из нее вырвалась невидимая обычным глазом, но отлично ощутимая кожей и видимая духовным зрением волна сжатого, вибрирующего воздуха и плотного Духа.

Такая же ударная волна, как дистанционные удары Фаи, но мощнее, взрослее, отточеннее. Я едва успел инстинктивно подставить правое плечо и развернуться к нему боком, сгруппировавшись.

Волна врезалась мне в бок и грудь, как удар здоровенного, невидимого кулака, отбросив на два шага, заставив заскрипеть ребра и выбив воздух из легких. Это было больно, оглушительно, но не критично. Кости, укрепленные практикой, выдержали.

И тут же, почти без паузы, его сабля вспыхнула. Не огнем. Ледяным, не естественным сиянием, которое в моем духовном зрении било в глаза, как ослепительный факел, а в обычном заставляло клинок светиться тусклым морозным светом.

По клинку пополз иней, и от самого лезвия повалил густой пар. Воздух вокруг затрещал от внезапного локального мороза, земля под его ногами зашипела и покрылась коркой льда.

Понимание пришло мгновенно: получить удар этим ледяным клинком — значит не просто быть порезанным. Это означало быть замороженным на месте, пронзенным разрушительной, парализующей силой чужого Духа, которая разрушит плоть изнутри. Даже моя прочная, насыщенная энергией Плоть могла не выдержать. Могла оледенеть и рассыпаться.

Я отшатнулся, резко отдергивая колун, готовясь к следующей, уже более опасной атаке. В этот самый момент, пользуясь моим отступлением и тем, что оторвался от общего строя, сбоку на меня метнулись двое других нападающих, видя, что я занят сильным противником и, возможно, уязвим. Они решили взять числом, добить с фланга.

Но не успели сделать и трех шагов в мою сторону, как с нашего правого фланга с низким, согласованным рыком выскочили трое наших. Григорий, дубина которого уже была в крови, Сева с парой коротких топоров и еще один боец с длинной, тяжелой дубиной для двух рук. Они врезались в моих преследователей сбоку, не давая им сомкнуть круг, отбрасывая прочь, сшибая с ног грубой силой.

— Не лезьте к нему! — проревел Григорий, размахивая дубиной, чтобы отсечь пространство. — С нами сражайтесь, черти!

Они встали плотной стеной между мной и остальным боем, отрезая легкий путь к отступлению к телегам, но и давая драться один на один, без вмешательства со стороны.

Я кивнул про себя, не отрывая взгляда от светящейся призрачным огнем сабли и от фигуры в маске, которая уже заняла устойчивую боевую стойку, и устремился в новую, более осмысленную и смертоносную атаку.

Мой стиль был рваным, непредсказуемым. Я держал колун в правой руке, нанося тяжелые, редкие удары с полного замаха — то снизу, пытаясь зацепить ноги, то сбоку, целясь в ребра, то коротким, резким движением от бедра в живот.

Каждый раз я менял траекторию, старался, чтобы следующий удар был неожиданным. Левую руку держал свободной, готовой схватить, толкнуть, вцепиться. Я постоянно пытался сократить дистанцию, прорваться внутрь — в зону, где его сабля и дистанционные атаки Духом стали бы бесполезны, где можно было бы давить весом и грубой силой.

Но он не поддавался на провокации. Его движения были выверенными до миллиметра, экономичными. Он не отступал панически, а делал шаг назад: ровно настолько, чтобы лезвие моего колуна проходило в сантиметре от его груди.

Его сабля встречала мой удар не лоб в лоб, а под острым углом, отводя силу в сторону с легким звенящим скрежетом. И сразу же, без паузы, следовала контратака — либо обратный ход того же клинка, либо толчок левой ладонью.

Из раскрытой ладони вырывалась невидимая, но ощутимая волна сжатого воздуха и Духа. Она не резала, но давила, как кузнечный молот. Тот первый удар, показавшийся мне сравнительно легким, оказался пристрелочным. Как выяснилось, он мог бить и вдвое, и даже втрое сильнее.

К тому же он использовал их куда изобретательнее Фаи. Я уворачивался, отскакивал, но его ударные волны вздымали под ногами мерзлую землю, выбивали дыхание, сбивали ритм. Он не просто оборонялся — он диктовал танец, и я был в нем неуклюжим партнером.

Подставлять древко колуна под его саблю я не решался. Даже в свете костров и слабом лунном сиянии было видно, как от изогнутого лезвия исходит синеватое мерцание.

Иней не просто покрывал металл — он стелился по воздуху вокруг клинка морозной дымкой. От лезвия веяло леденящим холодом, который пробивал даже тепло моего разгоряченного тела.

Одно прямое попадание — и дерево рукояти могло стать хрупким, как стекло, треснуть от внутреннего напряжения. Поэтому я блокировал либо железной частью, закрывающей часть рукояти, либо отбивал удары ладонью, плечом или согнутом предплечьем. Удар принимался с глухим стуком, отдача болезненно отдавалась в кости, и я отскакивал, гася импульс.

Я проигрывал. Это становилось все очевиднее с каждой секундой. Его опыт, отточенная техника, тонкий контроль над Духом превосходили мою грубую силу и животную выносливость. Я напирал, как бык, но он был водой — утекал, обтекал, и тут же наказывал за каждую потерю равновесия, за каждый слишком долгий замах.

В какой-то момент я, пытаясь рвануться после неудачного удара, не успел до конца отдернуть правое плечо. Искривленное лезвие, холодное, как взгляд мертвеца, чиркнуло по внешней стороне плеча. Неглубоко — просто рассекло кожу и верхний слой мышцы. Но боль была не главным.

Холод. Но не естественный холод металла. Это была волна леденящего, чужеродного Духа, которая ворвалась в разрез и мгновенно разлилась внутри. По мышцам, по связкам, добежала до кости.

Ощущение было такое, будто руку погрузили в прорубь и каким-то образом продержали там час, сократившийся до секунды. Движение сразу стало скованным, замедленным.

Я заставил Кровь Духа циркулировать быстрее, гнать мощные потоки энергии к поврежденному месту. Внутреннее тепло схлестнулось со вторгшимся холодом.

Боль отступила, скованность уменьшилась, но рука все равно двигалась с непривычной тяжестью, будто ее тянул вниз невидимый груз. Мое тело не могло быстро переварить эту враждебную энергию.

После этого все покатилось под откос. Я начал двигаться еще медленнее. Он, чувствуя преимущество, стал агрессивнее. Его атаки участились.

Еще один взмах — и лезвие оставило тонкую, горящую холодом линию на моем бедре. Та же леденящая скованность поползла по ноге. Потом — удар волной прямо в грудь.

Я не успел сгруппироваться. Удар подбросил меня, я отлетел на пару метров, тяжело шлепнулся на спину, едва удерживая колун. Из горла вырвался хриплый выдох.

Попытался вскочить, но тело отзывалось с задержкой. Он уже был рядом. Его тень упала на меня.

Я рванулся вперед в последнем, отчаянном порыве, пытаясь протаранить его, обнять, сломать хребет в медвежьих объятиях. Но он сделал шаг в сторону — легкий и изящный. Его сабля плавно, почти нежно вошла мне в правый бок, чуть ниже ребер.

Острой боли не было. Был всепоглощающий, абсолютный холод, который мгновенно заполнил все внутри. Я посмотрел вниз.

Из раны не хлынула кровь. Края разреза побелели, покрылись кристалликами инея. Кожа вокруг мгновенно онемела, а внутри, в глубине что-то замерзло и перестало работать. Дышать стало тяжело.

Я попятился, спотыкаясь, пытаясь поднять колун для хоть какого-то блока. Но правая рука, уже ослабленная первым порезом, теперь почти не слушалась. Пальцы слабо сжимали рукоять.

Противник видел это прекрасно. В его глазах мелькнуло холодное, профессиональное удовлетворение охотника, добивающего раненого зверя. Он сделал короткий, отточенный шаг вперед, занося саблю для точного, аккуратного удара — в горло или в сердце. Разницы не было.

И в этот миг между нами встала тень.

Сева. В его руках были зажаты его топорики, которые он поднял над головой, собираясь обрушить всю свою немалую силу на врага.

— Отойди от него, тварь! — закричал он, и в его голосе не было ничего, кроме слепой, безумной отваги.

Противник даже не взглянул на него. Он просто одним плавным, почти ленивым движением кисти, развернул запястье.

Светящаяся синевой сабля описала в воздухе короткую, блестящую дугу. Лезвие встретило рукоять топорика и прошло сквозь него, как через дым. Раздался негромкий, сухой щелчок. Дубовая палка раскололась на две аккуратные половинки.

Движение не прекратилось. Продолжая ту же дугу, клинок вошел в грудь Севы. Раздался странный, хрустящий звук — не столько ломающейся кости, сколько замерзающей и раскалывающейся плоти. Разрез прошел от левой ключицы вниз, почти до самого живота.

Сева не вскрикнул. Он замер на месте, его глаза, широко раскрытые, стали круглыми от внезапного непонимания. Он посмотрел на свою грудь, потом на лицо убийцы. Потом его колени подогнулись.

Он рухнул сначала на колени, а затем тяжело, как мешок с песком, навзничь, прямо к моим ногам. Отрубленный топор с глухим стуком упал на мерзлую землю.