Пламенев. Книга III

Глава 20

Я смотрел на тело Севы. На его широко раскрытые, остекленевшие глаза, в которых застыло немое, детское непонимание. На страшный ровный разрез, пересекавший его грудь от ключицы до низа ребер.

Края раны были не рваными, а аккуратными, будто работу выполнил хирург, и они уже побелели, покрылись тонкой, хрупкой коркой инея. Изнутри не сочилась кровь — она замерзла, превратилась в темно-багровый лед.

Воздух вырывался из моих легких короткими, прерывистыми рывками, каждый вдох обжигал холодом изнутри.

Я видел мертвых раньше. Убивал сам. Волка. Барсука. Человека убил, задушив собственными руками.

Но это было иное. Это был не враг. Это был парень, который неделю назад с дрожащими руками и широкой, глуповатой улыбкой благодарил меня у восстановленного частокола. Который пару часов назад принес мне вторую миску каши и настоял, чтобы я ее съел, так как мне «нужно лучше питаться». Который только что, прямо сейчас, видя, что я повержен, бросился под лезвие, замахнувшись жалким топориком на бойца Сердца Духа.

Он умер за меня. Из-за меня. Потому что я не справился. Потому что я был недостаточно силен, недостаточно быстр, недостаточно умен.

Это осознание врезалось в мозг, минуя мысли, в самый ствол, где живут инстинкты, как раскаленный докрасна железный прут. Рождая в ответ… Не боль. Не скорбь. Чистую, всесжигающую ярость.

Она поднялась из самого живота, сжала глотку в тисках, вырвалась наружу беззвучным воплем, от которого сжались челюсти и задрожали веки. И в этот миг, на гребне этой абсолютной, белой ярости, внутри что-то щелкнуло.

То, что дремало с той ночи в Берлоге, с того момента, как я принял в себя Эфирную Сферу Михаила Пламенева. Искра.

Маленькая, неуловимая точка в самой глубине моего существа, залегшая на дне, до которой я безуспешно пытался достучаться все эти месяцы через медитации и попытки сосредоточиться.

Она дрогнула. Не по моей воле. От ярости. От отчаяния. От желания уничтожить.

И вспыхнула.

Это не было ощущением жара. Скорее, чувством абсолютной чистоты и абсолютного уничтожения, слитых воедино. Белое пламя.

Оно не обожгло плоть изнутри. Оно пронеслось по мне, как призрачный ветер, но там, где он касался плоти, происходило странное.

Пламя прожигало не тело, а саму суть чужеродной энергии внутри меня. Оно пробежало по всем каналам, по всем темным уголкам, куда успела просочиться враждебная ледяная сила от ударов той проклятой сабли.

Иней в ране на плече испарился. Не растаял, оставив влагу. Он просто исчез, будто его стерли. Та же участь постигла холодящий порез на бедре.

И главное — страшная дыра в боку. Острая, парализующая стужа, сидевшая там клубком, рассосалась в мгновение ока. Боль и чудовищная скованность ушли, оставив после себя лишь обычную боль от резаной раны и странную легкость.

Но на этом эффект не закончился.

Пламя, пробежав по телу и вычистив весь чужеродный холод, коснулось чего-то еще. Глубинных, дремлющих залежей. Я понял сразу, интуитивно: это была энергия пилюль Зверя.

Всех тех десятков, что я проглотил за чуть больше месяца тренировок в квартире Червина. И ведь был уверен, что использовал их полностью, что мое тело, как губка, впитало каждую каплю. Но оно, оказывается, не было идеальным сосудом.

Небольшая часть от каждой пилюли — может, одна десятая или около того — не была усвоена до конца. Она осела. Застряла. Вклеилась в плоть, въелась в кости, затаилась в самых потаенных уголках организма. Неиспользованный сырой, необузданный Дух. Спящий балласт.

И пламя коснулось этого балласта. Оно не поглотило его, а подожгло. Активировало. Эти крошечные спящие искры вспыхнули разом, как пороховая дорожка.

Их совокупная мощь, до сих пор разрозненная и безвредная, вырвалась наружу сокрушительной, чудовищной волной. Она хлынула внутри, затопила каждый уголок.

Ее давление стало физическим ощущением — меня распирало изнутри, кожа натягивалась, кости гнулись под невыносимым напором. Моя Плоть Духа, такая прочная, выношенная в боли, затрещала по швам, не в силах сдержать этот внезапно пробудившийся океан дикой силы.

Я был на грани. Еще секунда — и лопну, как перегретый паровой котел.

И тогда белое пламя совершило вторую странную вещь. Оно не стало гасить этот бушующий внутри океан. Вместо этого обволокло его. Окутало каждую бурлящую струю, каждый клокочущий, неистовый сгусток энергии тончайшей, но невероятно прочной и эластичной пеленой своего очищающего огня.

Дикая, яростная мощь пилюль не утихла — она осталась такой же необузданной и смертоносной. Но теперь оказалась в тисках. Управляемой.

Как бешеный бык, взятый в идеально подогнанное железное ярмо. Вся эта колоссальная, угрожающая разорвать меня сила теперь кипела, требовала выхода, но пламя удерживало ее, не давая моей плоти разлететься на кровавые клочья.

Однако я чувствовал каждой фиброй своего существа временность этого состояния. Пламя горело за счет чего-то своего, внутреннего, а не за счет этой бушующей энергии пилюль.

Оно было последним, аварийным даром Звездного, и оно не могло гореть вечно. Его свечение во мне уже было не таким ярким, каким вспыхнуло вначале.

Когда оно погаснет — а это случится скоро, минут через пять, не больше, — тиски ослабнут. И тогда вся эта нерастраченная, разбуженная ярость десятков пилюль рванет наружу единственным возможным способом: разорвав свое вместилище. Меня.

Мысли проносились со скоростью молнии. У меня не было времени на шок, на раздумья, на анализ или страх. Эту энергию, всю до последней капли, нужно было потратить. Израсходовать. Направить в дело.

Сейчас. Сию же секунду. Иначе я умру на этом промерзшем поле, и смерть Севы, его отважный бросок, окажется абсолютно напрасной.

А это недопустимо.

Я не чувствовал боли в развороченном боку. Не чувствовал тяжести и скованности в раненом плече. Все телесные сигналы, все помехи были сожжены, отсечены от разума.

Оставалось только двойственное ощущение: огненное, бурлящее море внутри, которое давило на изнанку моей плоти, требовало выхода, вопило о выбросе, и сфокусированная, как острие иглы, ледяная ярость, направленная на человека в маске, стоявшего над телом Севы.

Я двинулся вперед. Сделал шаг, и земля под сапогом словно уплотнилась.

Мое тело не стало тяжелее в обычном смысле. Оно стало будто бы плотнее. Каждый мускул, каждая связка, каждое сухожилие были налиты не просто силой, а сжатой, неистовой энергией.

От моей кожи валил густой белесый пар, как от раскаленной докрасна стали, брошенной в сугроб. Белое пламя внутри не проявлялось снаружи ни вспышками, ни сиянием, но его работа ощущалась в каждой клетке — оно методично, безжалостно выжигало слабость, прожигало боль, испаряло все, что не было чистой решимостью.

Первый удар колуном был сбросом давления. Я вложил в него всю ярость за Севу, весь первый, самый мощный выплеск энергии пилюль.

Я не целился. Просто обрушил тяжелое лезвие сверху вниз — по прямой, туда, где стоял мой противник. Он, по инерции прошлого превосходства, снова попытался парировать, подставив саблю под углом.

Раздался глухой, металлический стон. Его клинок не отвел удар — его отшвырнуло в сторону, а самого владельца отбросило назад. Он проскользил по мерзлой земле пару метров, едва удержав равновесие. Сабля вибрировала, зажатая в руке, издавая тонкое, негромкое жужжание.

Я не дал ему опомниться, вдохнуть, перестроиться. Шаг.

Второй удар — не сверху, а сбоку, горизонтальный, на уровне пояса, направленный не в него, а в пространство, которое он должен был занять, отступая. Он отпрыгнул, и лезвие колуна пролетело в сантиметре от его живота, разрезая воздух со свистом, который перешел в низкий вой.

Третий удар — снизу, короткий, от бедра, по восходящей. Он едва успел опустить саблю, приняв удар на основание клинка. Раздался звон.

Враг отскочил еще дальше, и теперь в его глазах, видимых в прорези маски, мелькнуло не недоумение, а первый проблеск тревоги. Его движения, еще недавно такие выверенные и экономичные, стали резче, суетливее, чисто оборонительными.

Но я быстро, за те же несколько секунд яростного натиска, понял: просто бить, вкладывая грубую силу в каждый удар, недостаточно. Даже такой чудовищной силы.

Энергия, бушующая во мне, была слишком огромной, слишком плотной. Каждый такой размашистый удар расходовал лишь крошечную, поверхностную ее часть.

Это было, как черпаком выкидывать воду из переполненной баржи. А баржа тонула. Мне нужно было не просто тратить энергию, а направлять. Системно. По определенному маршруту. И у меня не было выбора, не было времени на поиски изящных решений.

Я не мог принять позы из книжечки Звездного — не было ни секунды лишней, устойчивой опоры и того мышечного контроля, которого требовали эти сложные изгибы.

Но я помнил схемы циркуляции. Те самые витиеватые пути, по которым Дух должен был течь внутри тела при выполнении упражнений из третьей главы.

Без поз, без правильной стабилизации, что давали мускулы и кости, это было все равно что пытаться провести бурную, разлившуюся реку по начерченной на песке тонкой, извилистой бороздке — невозможно, абсурдно.

Но белое пламя дало не только сырую мощь. Оно выжгло из моего сознания все постороннее, все, что стояло на пути к цели. Оставило после себя холодную, абсолютную ясность.

В этой ясности я видел внутреннюю карту своего тела как наяву. Видел бушующие, хаотичные потоки энергии пилюль, рвущиеся наружу. И — это было ключевое — увидел, как тончайшие, почти невидимые нити самого белого пламени, оплетая эти дикие потоки, могут их направлять. Заставлять течь не туда, куда им хочется, а туда, куда я указывал своей волей.

Я начал. Не прекращая двигаться, атаковать и уворачиваться от редких, но все еще смертоносных ответных ударов сабли противника, я заставил часть колоссальной внутренней энергии течь по тому самому сложному, витиеватому маршруту из третьей главы.

Это было невыносимо, мучительно тяжело. Но кристальная ясность, дарованная пламенем, позволяла это делать.

Сознание будто расщепилось надвое. Одна часть — та, что отвечала за тело, — вела бой: оценивала дистанцию, рассчитывала силу удара, следила за движением ледяного клинка. Другая часть, глубокая и холодная, держала в фокусе сложную энергетическую схему, заставляя бурлящую энергию закручиваться по спирали, проходить через воображаемые узлы и врата внутри меня, совершать цикл за циклом.

При этом, хоть мне и удалось избавиться от необходимости в позах, убрать условие с удержанием каждой схемы циркуляции на протяжении определенного времени уже было невозможно. Каждую последовательность требовалось тянуть по несколько десятков секунд, пока «поза», пусть и без физической части, не будет завершена. А противник уже приходил в себя, оправлялся от первоначального шока.

Поначалу оглушенный моим внезапным напором и возросшей силой, он теперь уловил суть. Его взгляд, скользнув по моему лицу, по струящемуся от кожи пару, стал оценивающим, холодным, без грамма мелькнувшей недавно паники.

Он понял, что я не стал вдруг мастером изощренных техник. Я просто стал сильнее и выносливее. И он, профессионал, начал адаптироваться.

Перестал пытаться контратаковать в лоб, принимать мои удары на блок. Он начал отступать более плавно, его движения стали скользящими, по-прежнему экономными, но теперь с упором на уклонение.

Он парировал мои удары с меньшей силой, но с большим мастерством, используя инерцию моего же тяжелого оружия, чтобы отклонять его в сторону, выводить меня из равновесия. Его ледяная сабля, будто жалящая змея, снова и снова находила щели в моей бешеной атаке — касалась плеча, оставляя тонкий порез на предплечье, полосовала бедро.

Но теперь, когда лезвие впивалось, леденящий холод, шедший от него, тут же наталкивался на белое пламя, бушевавшее прямо под кожей, в самых мельчайших каналах. Иней не успевал образоваться, не успевал проникнуть вглубь.

Оставалась только острая, режущая боль и кровь, которую тут же начинала останавливать ускоренная, переполненная силой Кровь Духа. Раны были поверхностными. Раздражающими, но не более.

Мы в своем противостоянии отдалились от основного клубка боя, переместившись на более открытое, ровное место в поле — ближе к темному краю леса. Вдалеке от нас, метрах в тридцати-сорока, грохотала своя битва: крики, звон металла, треск дерева.

Но здесь были только он и я. Я наседал, вкладывая в каждый следующий удар остатки не направленной в циркуляцию энергии, пытаясь продавить, проломить его теперь уже исключительно оборонительную тактику.

А внутри, в тишине и холоде своего очищенного разума, проводил одну сложнейшую энергетическую схему за другой. И чувствовал, как с каждым завершенным циклом, с каждым утихомиренным вихрем бушующее море остатков пилюль внутри меня немного, на крошечную, но ощутимую долю усваивается телом.

Напряжение в костях чуть ослабевало. Пламя, удерживающее все это, мерцало чуть менее тревожно. Я покупал время.

Вопрос был лишь в том, сколько еще я смогу так тянуть.

С каждой завершенной схемой циркуляции что-то менялось внутри. Не только уменьшался бушующий океан энергии — сама эта энергия, проходя по заданным сложным путям, словно вплавлялась в мою плоть, уплотняла ее, делала чем-то большим, чем просто тело из мяса и костей.

С первой по пятую позицию я просто удерживал положение, напирая и проводя циркуляцию за циркуляцией, чувствуя лишь облегчение от снижения внутреннего давления.

На шестой же схеме почувствовал первый качественный сдвиг. Мой удар, все такой же грубый, прямой, рубящий, обрушился на саблю противника.

Раньше такие удары он парировал, хоть и не без усилия. На этот раз раздался сокрушительный, металлический грохот. Его отбросило назад, он проскользил по мерзлой земле, рука дернулась резко вниз, будто кисть не выдержала нагрузки.

Дальше он не просто оборонялся — отступал, хотя и с сохранением стойки и без заметных сложностей. Каждый мой шаг вперед, тяжелый и уверенный, заставлял его отходить на два небольших, сохраняя дистанцию.

Его изящная техника еще работала, сабля по-прежнему встречала мой колун под правильным углом, но против возросшей сырой, неумолимой мощи она начала давать сбои. Парирование стало менее уверенным.

Седьмую схему я прошел почти бездумно. Это был знакомый, вызубренный предел моих прошлых тренировок в квартире Червина. Энергия текла плавно, словно сама собой, находя привычные русла.

Раньше, по книжечке, мне нужно было строго синхронизировать циркуляцию с конкретной физической позой. Тело должно было быть статичным, его положение — выверенным до миллиметра, а переход из позиции в позицию — идеально точным и выполненным строго за отведенное время, иначе энергия терялась, рассеивалась.

Сейчас же тело было в постоянном яростном движении, в хаотичном танце атаки и уклонения, но разум, очищенный пламенем, удерживал энергетическую схему идеально ровно.

Так что поза, оказывается, была не обязательна. Это лишь инструмент для новичка, костыль. Нужны только стальная воля и тотальный контроль.

На пике седьмой схемы, не давая энергии успокоиться, я силой воли направил поток дальше, в начало маршрута восьмой, той, что раньше мне никак не поддавалась.

Знакомого болевого барьера, который обычно возникал при попытке перейти на новую ступень, не было. Не было вообще никаких значимых препятствий.

Лишь сопротивление материала — моей собственной плоти, которой предстояло принять и усвоить эту новую, более сложную, более плотную форму энергии. И она приняла.

Мышцы по всему телу загудели, как натянутые струны, кости затрещали под возросшей нагрузкой, но выдержали. Я перешел на восьмую схему, и мир вокруг снова изменил оттенок.

Сила прибавила скачком. Пусть и небольшим, но в условиях настолько напряженного боя все равно критическим. Теперь я не просто теснил врага. Я начал ломать его оборону.

Он парировал, но каждый успешный парирующий удар отбрасывал его все дальше, наверняка заставляя его запястье неметь сильнее, а дыхание сбиваться, терять ровный ритм. От его губ, скрытых маской, пошел пар.

Я считал удары своего сердца. Гулкие, мощные, как барабанная дробь где-то глубоко в груди, они отбивали такт этому странному, смертельному ритуалу.

Пятьдесят ударов. Переход на девятую схему. Еще большее уплотнение тканей, еще большая, сокрушающая мощь в мышцах.

Его сабля теперь отлетала от моего колуна не просто со звоном, а с короткой россыпью искр, высекаемых из металла.

Семьдесят ударов сердца. Десятая схема. Воздух от моих движений начал свистеть по-другому. Густо, с низким гудением, как от тяжело падающего камня.

Враг уже не пытался контратаковать даже редкими выпадами. Он только отскакивал, уворачивался и использовал ударные волны, которые выбрасывал в меня теперь уже двумя руками.

А я перестал уклоняться от них полностью. Продавливал их грудью, принимал удар, чувствуя, как трещат ребра под прямым попаданием, как воздух вышибает из легких… Но не останавливался.

Шаг. Еще шаг.

Сто десять ударов. Одиннадцатая схема. Энергия пилюль, этот колоссальный резервуар, наконец начала ощутимо иссякать. Давление изнутри спало до терпимого, почти привычного уровня.

Белое пламя тоже стало тусклее, его свечение теперь было похоже на слабый отсвет уголька в пепле, его сдерживающие тиски заметно ослабевали.

Последний рывок. Я собрал все, что осталось, всю ярость за Севу, всю боль, всю накопленную мощь одиннадцати схем и втолкнул этот концентрированный остаток в начало двенадцатой.

В самой сердцевине моего существа что-то щелкнуло. Бушующие до сих пор потоки вдруг успокоились. Чужеродный Дух пилюль насквозь пропитал мышцы, прошел между каждым волокном, вписался в структуру каждой связки.

Следующий удар колуна уже нельзя было парировать, от него можно было только отпрыгнуть — и то если успеть. Противник не успел. Его клинок, уже надтреснутый, с зазубриной, встретил мое лезвие в последний раз.

Раздался звонкий треск. Сабля вырвалась из его потерявшей силу хватки, описала в холодном воздухе короткую, блестящую дугу и, звякнув, воткнулась в мерзлую землю в десяти шагах от нас, торча из нее, как могильный крест.

Противник замер на миг, его тело обмякло от шока. Глаза за маской расширились до предела, в них вспыхнуло чистое непонимание происходящего.

Через долю секунды это непонимание сменилось яростью дикого отчаяния, осознания конца. Он вскинул перед собой обе руки, ладонями ко мне, и из его груди вырвался хриплый, надрывный крик, больше похожий на стон.

Это был последний несфокусированный выплеск всей оставшейся силы. Из его ладоней хлынула целая стена невидимого, но плотного как кирпич, сжатого воздуха, пропитанного леденящим до костей Духом. Она ударила в меня всей своей массой.

Удар пришелся прямо в грудь, в уже поврежденные ребра. Я услышал внутри себя еще один, более отчетливый треск. Почти физически почувствовал, как все внутренности сместились от чудовищного давления, сердце на миг замерло.

Острая и глубокая боль пронзила все тело, затмив все остальные ощущения. Но я не остановился. Я не мог.

Сделал шаг вперед. Сквозь эту бушующую, ревущую стену из воздуха и мороза, как сквозь густой, вязкий туман. Сопротивление было чудовищным, будто я толкал перед собой целый дом. Ребра горели огнем.

Еще шаг. Мое тело, только что поднявшееся до средней стадии Плоти Духа, выдержало этот натиск. Я продавил стену.

Оказался перед ним вплотную, на расстоянии вытянутой руки. Он безвольно опустил руки, его силы кончились. Во взгляде не осталось ни ярости, ни отчаяния. Был только глубокий шок, преддверие небытия.

Я занес колун для мощного диагонального удара. Острие топора, тяжелое, движимое всей мощью моего тела, вошло ему под ключицу, чуть левее центра, с влажным звуком.

Ключица хрустнула, не выдержав. Я не остановил движение руки, не выдернул оружие назад. Вложил в толчок весь вес своего тела, всю инерцию прорыва, всю оставшуюся в мышцах силу. Лезвие пошло вниз, внутрь, рассекая плоть, перерубая ребра, разрывая все на своем пути, пока не вырвалось наружу с противоположной стороны где-то в районе нижних ребер или верха живота, почти разделив его тело на две части.