Пламенев. Книга III

Глава 21

Я стоял над телом, из которого еще сочилась темная, почти черная в отсветах костров и лунном свете кровь. Она медленно растекалась по слегка подтаявшему снегу.

Внутри поднялся вихрь: физическое отвращение к содеянному, к виду и запаху свежей смерти, холодная пустота после боя, радость от того, что я выжил и победил, и острая горечь потери Севы.

Все это смешалось в один плотный, удушливый клубок, который рвался из горла либо криком, либо рвотой. Я сжал челюсти так сильно, что в висках застучало, впился пальцами в липкую от крови и пота рукоять колуна, пока кожа над суставами не побелела, и заставил себя сделать глубокий, медленный вдох, а потом выдох.

Воздух пах снегом, дымом, железом и чем-то сладковато-кислым.

Еще не все кончено. Сначала закончить бой. Потом. Все сопли потом.

Я развернулся на пятках, и мое тело, все еще переполненное остаточной, тлеющей энергией пилюль, отозвалось мгновенно, без малейшей задержки. В тридцати метрах от меня кипела основная схватка.

Марк, все еще на своем мерине, сражался в тесной круговерти с другим бойцом на Сердце — с боевым топором на длинной рукояти. Противник был низок и ловок, узкое лезвие топора мелькало, как язык змеи, целясь в ноги коня и в не защищенные доспехами места самого Марка. Но Марк парировал тяжелой, окованной железом дубиной, неспешно тесня его, отрезая пути к отступлению.

Роман Романович, спешившись, дрался со своим противником на земле. Их битва была более хаотичной, сближенной — с бросками, захватами, короткими ударами ножей.

Я не закричал, не издал ни звука. Просто рванул с места, пересекая поле размашистыми шагами, которыми за несколько секунд преодолел расстояние до Марка.

Земля под ногами была неровной, в колеях, но я не спотыкался. Мой колун был все еще в правой руке — тяжелый, липкий, с зазубренным теперь лезвием.

Противник Марка, увлеченный их боем, заметил меня слишком поздно: когда я был уже в пяти шагах. Я налетел на него сбоку, не сбавляя хода, и рубанул сверху вниз, целясь в точку, где шея соединялась с плечом.

Он инстинктивно, без раздумий, рванул свой топор вверх, подставив под мой удар крестовину рукояти. Металл встретился с металлом с глухим, коротким стуком, и его оружие дернулось резко вниз под комбинированным давлением моего веса, инерции и силы. Его защита на миг открылась, левый бок оказался незащищенным.

Марк не упустил шанса. Его дубина с короткого, резкого замаха, почти как удар боксера, врезалась противнику в ребра. Раздался уже знакомый влажный хруст.

Противник скривился, его лицо за маской исказила гримаса чистой боли, тело согнулось пополам, дыхание прервалось со свистом. Марк, не давая опомниться, даже не выдергивая дубину на полный замах, тут же нанес второй удар — уже по боковой части головы. Со всей силой человека на Сердце Духа.

Простой клепаный шлем смягчил удар, но не спас. Что-то хрустнуло снова, уже приглушенно. Противник рухнул сначала на колени, замер на мгновение, а потом повалился навзничь в грязь и снег.

Последний из троих на Сердце, тот, что дрался с Романом, увидел это краем глаза. Его взгляд метнулся от тела своего товарища ко мне, залитому кровью и потом, с дымящимся в холодном воздухе телом, к Марку, разворачивающему на него своего коня.

Он не стал кричать приказ к отступлению, не стал отходить с боем, прикрывая своих. Он просто резко, почти панически отскочил от Романа, сделав неловкий прыжок назад, развернулся на месте и побежал. В темноту, за пределы круга костров, прочь от этого места вообще.

Его бегство стало последним, решающим сигналом для остальных грабителей. Те, кто еще держался, отчаянно отбиваясь от наших бойцов, увидели, что их два предводителя мертвы, а третий бежит.

Их боевой дух иссяк моментально. Один, отбив удар, резко отпрыгнул и кинулся в сторону. За ним второй, бросивший на ходу свой топор. Потом третий. Все в ту же сторону темных кустов, как тараканы от внезапно зажженного света.

— Не преследовать! Держать круг! — рявкнул Марк. Его голос, хриплый от напряжения и холода, прокатился по полю, перекрывая общий шум. — К обозу! Собраться! Проверяем своих, раненых ко мне!

Приказ сработал как ушат холодной воды. Бойцы, уже готовые было броситься вдогонку за убегающими, чтобы добить, остановились на полном ходу, тяжело дыша, опуская оружие.

Началась деловая, но лишенная паники суета. Люди стали собираться в небольшие кучки, окликали друг друга по именам и прозвищам, осматривали свои раны и раны товарищей.

Я опустил колун, прислонив его обухом к бедру, и огляделся, переводя дух. Тело начинало ныть.

Вскоре к Марку подошли с докладом.

— Сева мертв, — тихо, без эмоций сказал Григорий. Его лицо было в брызгах грязи и запекшейся крови, одна щека рассечена. — И еще двое наших со стороны Ратникова. Петр и Леха.

Я просто кивнул, чувствуя, как на меня накатывает тяжелая свинцовая усталость. Трое наших. Шестеро их, судя по темным, неподвижным силуэтам, оставшимся лежать на снегу в разных частях поля. Цифры ничего не значили, не приносили облегчения.

Сева был мертв.

— Снять с них все ценное, — приказал Марк, слезая с коня. — Оружие, монеты, если есть. Тела — оттащить в поле подальше. Наших — на телегу. Илья Алексеевич!

Купеческий помощник, бледный как полотно, но державшийся с неожиданной собранностью, подошел, держа в руке кривой тесак. В бою он не участвовал, да и Духом не владел, а оружие держал, вероятно, для самоуспокоения. Тем не менее храбрость мужчины внушала уважение.

— Можно использовать одну из телег под… под павших? Шелк перегрузим на другие — все равно везете с большим запасом.

Илья быстро кивнул.

— Да, конечно.

Работали быстро, молча, без лишних слов. С мертвых грабителей стаскивали еще теплые, пропахшие потом и кровью тулупы, вынимали из потайных карманов горсти медяков и серебра, забирали нехитрое оружие — простые топоры, дубины. И саблю, разумеется.

Потом тела просто взваливали на плечи, оттаскивали подальше от лагеря, в темноту за линией света от костров, и бросали там в снег. Наши — Сева и двое других — были аккуратно, почти бережно уложены на днище одной из опустевших после перегрузки телег.

Их лица накрыли оторванными кусками брезента от тентов.

— Все, кроме тяжелораненых, будут стоять в дозоре по периметру, — сказал Марк, когда основная работа была закончена. — Смена караульных каждые два часа. Костры поддерживать, не давать гаснуть. До рассвета никому не спать, даже если кажется, что все тихо. Раненым — перевязку, кто может. Водки по глотку тем, кто на посту, — согреться.

Никто не возражал. Раны перевязали, глубокие — зашили. Мой бок восстановился почти полностью благодаря исцеляющему эффекту Крови Духа, через которую была пропущена мощь энергии пилюль, но и мне наложили повязку.

Тем, кого поставили в первый дозор, выдали по глотку дешевой горькой водки из медной фляги — не для веселья, а чтобы согреться изнутри и приглушить ломящую боль от ушибов и порезов. Я остался стоять у самого большого костра и смотрел в ту сторону откуда пришли грабители.

Тело горело остатками энергии и новыми, заявляющими о себе травмами. Треснувшее ребро вспыхивало острым огнем при каждом вдохе; множество мелких порезов на руках и ногах, даже уже начав тоже затягиваться, все еще саднили; мышцы гудели от перенапряжения.

Но все это было лишь фоном, далеким гулом. Главное было внутри — ледяная, тяжелая пустота и четкое понимание: до утра нужно просто продержаться. Стоять. Смотреть. Быть готовым.

А что будет утром, как двигаться дальше — уже дело утра. Сейчас существовала только эта долгая зимняя ночь, эти костры, чадящие смолистым дымом, и глубокая, звенящая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров, сдержанными стонами раненых за спиной и мерными шагами дозорных.

Спать не хотелось, да и не было возможности — глаза сами не смыкались. Перед ними продолжала снова и снова прокручиваться сцена гибели Севы и в целом того недолго времени, что мы были знакомы.

Его широко раскрытые, остекленевшие глаза, в которых застыло последнее выражение — не страха, а чистого, детского непонимания. Его неуклюжая, искренняя благодарность, которую он выказывал так, как умел и как понимал. Его стремительный конец. Он бросился под лезвие. За меня.

Первой пришла мысль — острая, ядовитая, впивающаяся в мозг как заноза: я виноват. Он бросился под удар, потому что видел, что проигрываю. Потому что я оказался недостаточно силен, недостаточно умен, недостаточно быстр, чтобы справиться с противником на Сердце Духа самостоятельно, один на один.

Я дал обещание там, в волчьем логове, после смерти Звездного. Тихое, про себя. Больше никто. Никто не умрет из-за меня. Никто не умрет ради меня.

И вот, я нарушил его. Когда жизнь по-настоящему, серьезно проверила это обещание на прочность не в тренировочной схватке, а в настоящей, кровавой мясорубке.

Сжал кулаки, чувствуя, как коротко остриженные ногти впиваются в ладони. Гнев на себя был горячим, кипящим, но абсолютно бесполезным. Он ничего не менял.

И затем медленно, как просачивающаяся сквозь щели ледяная вода, пришло другое понимание, более холодное и трезвое. Проблема была не в сегодняшнем проигрыше, не в конкретной неудаче. Проблема была в самом обещании, которое я себе дал.

Оно было детским. Высокомерным до глупости. Я, мальчишка, возомнил, что смогу всех защитить. Что, став достаточно сильным, создам вокруг себя и близких такой непробиваемый, абсолютный щит, что сама смерть просто обойдет нас стороной.

Но я уже ввязался в игру, где ставки — человеческие жизни. Борьба за власть внутри банды Червина. Планы по вербовке бойцов и созданию в перспективе своего клана. Сам путь к мести за уничтоженные роды Пламеневых и Ясеневых.

Это все не благородное приключение. Это война. Пусть пока малая, локальная, но война. А на войне люди гибнут. Это неизбежность. И будут гибнуть те, кто пойдет за мной. Те, кто поверит в меня, в мою силу, в мои обещания.

Сева погиб не потому, что я был слаб в тот конкретный миг. Он погиб потому, что вообще оказался в этой ситуации, в этом ночном лагере, в этом отряде. Потому, что пошел в этот рискованный поход за шелком.

Предотвратить все смерти? Сделать так, чтобы никто и никогда из-за меня не пострадал? Это была красивая, но пустая мечта. Бред испуганного ребенка, который не хочет смотреть правде в глаза.

Я медленно выдохнул, и густой пар от дыхания смешался с едким, смолистым дымом костра, уносясь в черное небо. Чувство вины никуда не делось. Оно просто осело, превратилось в тяжелый, холодный ком в самой глубине желудка. Но поверх этого камня медленно и неумолимо начала выстраиваться новая, лишенная иллюзий мысль.

Если я не могу сделать так, чтобы никто не умирал — а это объективно невозможно в том мире, который я выбрал, — то могу сделать так, чтобы умирали как можно реже. Чтобы каждая смерть была не напрасной случайностью, а частью высокой цены за что-то действительно стоящее.

А для этого нужно перестать давать себе и другим пустые, невыполнимые обещания. Нужно перестать мечтать о щите. Нужно начать строить реальную силу.

Силу не для того, чтобы лично защитить каждого в одиночку, как герой из сказки. Силу, которая будет сама по себе таким устрашающим, неоспоримым фактом, что у потенциальных врагов просто отпадет желание поднимать руку на тех, кто находится под моим знаменем.

Силу клана. Не в смысле крови, а в смысле структуры. Силу авторитета, за которым стоят не только кулаки, но и закон. Или его подобие. Силу, которая будет держаться не на одних моих теле и воле, а на десятках, а потом и сотнях таких же сильных и преданных людей.

На экономическом влиянии, о котором говорил Илья Алексеевич, на контроле над территориями, на страхе перед возмездием, на уважении к порядку, который я установлю.

И первое, фундаментальное звено в этой цепи — я сам. Я все-таки должен стать настолько сильным лично, чтобы такие, как сегодняшний противник на начальном Сердце, даже в самом страшном сне не думали ко мне подойти с враждебными намерениями. Должен перерасти уровень простых бандитских разборок.

А потом — окружить себя стоящими людьми, выковать из них единый организм, чтобы любая попытка напасть на нас стала равносильна самоубийству для целой организации, а не для одного головореза.

Я оторвал взгляд от языков пламени и перевел его на темный, неясный силуэт телеги, где под грубым брезентом лежало то, что еще недавно было Севой. Потом посмотрел дальше, в ту сторону, в непроглядную темень, откуда пришли грабители.

Чувство вины осталось. Оно, наверное, останется навсегда. Но теперь к нему добавилось нечто иное — твердое как гранит решение.

Больше никаких обещаний себе о всеобщей защите. Просто буду делать. День за днем. Становиться сильнее. Обучаться. Собирать вокруг реальную силу, а не просто банду подручных. Выстраивать структуры. Чтобы следующий, кто посмотрит в сторону тех, кого я считаю своими, не просто пожалел об этом — чтобы он заплатил десятикратно.

Утро было серым, морозным и неестественно тихим, будто сама природа затаила дыхание после ночной резни. Мы свернули лагерь молча, без обычных утренних шуток и окриков. Тронулись в путь, растянувшись по дороге.

День прошел без каких-либо сложностей, хотя по указанию Марка вокруг обоза по сугробам шастал не один, а два разведчика верхом.

Опустилась ночь. Начался новый день. А потом еще один. Последний по изначальному плану. И, похоже, ему суждено было сбыться рано или поздно.

Оставшиеся километры до Мильска прошли в молчании. Более-менее развеявшиеся бойцы по мере приближения к городу и понимания того, что им придется общаться с родными убитых, снова понурились. И это настроение передалось всем.

Даже Илья Алексеевич, обычно такой словоохотливый, не рассказывал баек. Он сидел на своем коне, кутаясь в толстый бараний тулуп, и смотрел вперед, на ухабистую дорогу, пустыми, уставшими глазами. Лишь время от времени покрикивал на лошадей.

К полудню, когда мороз чуть ослабел и в небе появилось бледное, безжизненное пятно солнца, показались знакомые зубцы стен «родного» города. Ощущение было странным… Будто возвращаешься из другого, более жестокого и простого мира, где все решается силой и скоростью, обратно в этот каменный лабиринт со своими условными правилами и скрытыми ножами.

У восточных ворот, тех самых, через которые уезжали, нас остановил патруль городской стражи — трое в синих шинелях, с дубинами на поясах. Илья, тяжело вздохнув, слез с телеги, полез в свой потертый кожаный портфель за бумагами и кожаным кошельком.

Теперь, на виду у всех, внутри городских стен, уклоняться от пошлины на ввозимый товар было уже нельзя — это дало бы формальный повод для конфискации всего груза. Он отсчитал деньги — пачку хрустящих кредитных билетов, — стражник пробурчал что-то неразборчивое, осмотрел телеги и, заметив тела, просто отвел взгляд.

То ли это было в порядке вещей в городе, то ли ему было плевать на то, что происходит не в его вотчине. Он сверил печати на сопроводительных бумагах с каким-то своим списком и нехотя махнул рукой.

Мы провели обоз по знакомым, теперь шумным и людным улицам мимо лавок, трактиров, мастерских. Звуки города — грохот колес по булыжнику, крики разносчиков, звон колокольчика повозок на Духе — били по ушам после деревенской тишины дороги.

Дом купца Горохова оказался большим, двухэтажным, каменным, с кованой решеткой на окнах первого этажа и вывеской с позолотой. У ворот уже суетились приказчики.

Илья спрыгнул с телеги, обменялся с подошедшим Марком крепким, молчаливым рукопожатием, потом с Романом. Потом его взгляд нашел меня в толпе бойцов. Он кивнул, коротко и четко.

— Спасибо. За все. Если что — ты знаешь, где меня найти. Я в долгу.

Он развернулся и сразу пошел отдавать распоряжения по разгрузке. Его голос, ставший вдруг жестким и командным, зазвучал над двором. Наша работа была закончена.

Мы, бойцы, понуро, ковыляя от усталости и невыспанности, поплелись к «Косолапому Мишке». Лошадей увели в конюшню во дворе, седла и вьюки сбросили в углу подсобки.

Воздух в трактире, пропитанный вечными запахами кислого пива, щей и дешевого табака, после морозной свежести дороги теперь казался почти уютным, густым и обволакивающим. Марк, не снимая потертой кольчуги и не вытирая грязь с лица, мрачно бросил в общую тишину:

— Ждите здесь. Не расходиться. — И, не глядя ни на кого, вышел в боковую дверь, направляясь, очевидно, прямиком к Червину для доклада.

Остальные расселись за столами кто где. Кто-то, проголодавшись, заказал у хмурой служанки миску похлебки или даже две. Кто-то просто уставился в затертую, исцарапанную деревянную столешницу, положив голову на руки.

Я выбрал столик в дальнем углу у печки, прислонил колун к стене рядом, и смотрел на свои руки, лежащие ладонями вверх. На ссадины на костяшках, на темные, въевшиеся полосы под ногтями, на тонкие белые шрамы от старых порезов, которые теперь дополнились свежими. Внутри была пустота, как после сильной лихорадки, и гулкая, всепоглощающая усталость, которая, казалось, пропитала каждую кость.

Марк вернулся через полчаса, может чуть больше. Его лицо, всегда серьезное, теперь ничего не выражало, было как каменная маска. Он остановился посреди зала, и все присутствующие сами собой замолчали, подняв на него взгляды.

— Похороны завтра, на рассвете, — сказал он четко, без предисловий. — На нашем кладбище за рекой, у старой часовни. Всем явиться в полном составе. Семья Севы получит выплату из общей казны. Семьи Петра и Алексея — тоже. — Он сделал короткую паузу, его взгляд медленно обошел зал и в конце концов нашел меня в полутьме моего угла. — Саша. Червин ждет. Сейчас. У себя.

Я встал. Суставы затрещали — тело протестовало против движения. Медленно прошел за Марком вглубь трактира по темному коридору — к той самой потайной двери, ведущей в кабинет Червина.

Марк постучал. Из-за двери послышался негромкий голос. Деревянная панель отъехала и нам открыли дверь. Марк остался снаружи, а за мной дверь закрылась

Марк отворил тяжелую дверь, пропустил меня внутрь коротким кивком, сам оставшись снаружи и закрыв дверь за мной.

Червин сидел за своим массивным, темным дубовым столом, заваленным бумагами. При моем появлении его лицо неожиданно расплылось в широкой, искренней, почти отцовской улыбке. Он даже встал, обошел стол и хлопнул меня по плечу, удерживая хватку на секунду дольше, чем нужно для обычного приветствия.

— Саша! Наконец-то! Садись! Садись, не стой. — Он вернулся на свое место, его глаза, острые и проницательные, теперь блестели неподдельным одобрением. — Марк только что отчитался. Подробно. От первого до последнего удара. — Червин откинулся на спинку кресла, сложив руки на животе. — Ты… ты, парень, превзошел все мои, да и, думаю, чьи бы то ни было ожидания. Знаю, что потеря своих — тяжело. Сева был хорошим парнем. Но то, что ты сделал… Держать оборону, когда на тебя вышел носитель Сердца, а потом не просто выстоять, а одолеть его, да еще и помочь Марку расправиться со вторым… Без тебя, я сейчас понимаю, отряд мог бы и не выстоять. Или потерять в разы больше людей. А главное — шелк был бы украден почти наверняка. Контракт оказался бы сорван, репутация подмочена. Ты не просто укрепил свой статус в банде. Ты спас всю операцию. И честь «Червонной Руки» перед заказчиком. Серьезно. Спасибо.

Его слова были теплыми, но и тяжелыми, как настоящие медали, которые вешают на грудь. Я кивнул, чувствуя, как где-то в глубине, под слоем горечи и вины, шевельнулось смутное, глупое удовлетворение. Признание. От того, кто что-то значил.

— Я старался. Как вы и говорили перед отъездом — нужно было не просто драться, а показать себя. Показать, что я — за своих. Что моя сила — для банды.

— Именно! — Червин ударил ладонью по столу. Он явно был в отличном расположении духа. — Ты все правильно понял. И что главное — правильно сделал. Но… — Его широкая улыбка вдруг сползла с лица, как плохо приклеенная маска. Мышцы вокруг рта и глаз напряглись, выражение стало жестким, деловым, каким я привык его видеть. — Есть один нехороший момент. Как я понял, у вас накануне отъезда была… стычка с городской стражей. Это правда?

В животе у меня похолодело, будто проглотил кусок льда. Тупая, тяжелая волна предчувствия сдавила грудь.

— Правда, — ответил я ровно, не отводя глаз. — Была облава. Мы с Пудовым бежали через задний выход. Отделались побегом. Он, кажется, руку сломал при падении.

Червин недовольно сморщился, его пальцы забарабанили по темному дереву стола быстрой, нервной дробью.

— Отделались побегом… Вот как. Видишь ли, Саша, похоже, что вы отделались, да не совсем. Потому что, пока тебя не было в городе, пока ты геройствовал на дороге, по Мильску тихой сапой пошли бумаги. — Он потянулся к аккуратной стопке документов на краю стола, вытащил оттуда один лист, сложенный вчетверо, и, не глядя, толкнул его через стол. Бумага скользнула по полированной поверхности и остановилась передо мной. — Ознакомься. Внимательно.

Я медленно взял лист, развернул его. Вверху под тиснением красовался официальный герб города Мильска — вставший на дыбы алый медведь Топтыгиных на синем фоне и с мечом внизу.

Посередине листа — нечеткий, явно сделанный со слов очевидцев рисунок. На нем был изображен молодой человек с решительным, угловатым лицом, короткими волосами. Сходство, хоть и схематичное, было.

Под рисунком ровными строчками шел текст: «Разыскивается Александр Червин, сын и предполагаемый наследник главы преступного сообщества „Червонная Рука“, по подозрению в бегстве с места преступления, проведении и участии в запрещенных боях, сокрытии от преследования, осквернении могил. Всем гражданам предписывается…»

Я не стал читать дальше стандартных угроз и обещаний награды за информацию. Поднял глаза от бумаги и встретился взглядом с Червиным.

Он смотрел на меня не с гневом, не с разочарованием. Его взгляд был полон расчетливой, стратегической озабоченности, как у игрока, увидевшего на столе неожиданную, рискованную комбинацию карт.

— Да, — тихо, но очень четко сказал он. — Тебя, как моего сына и публично объявленного наследника, объявили в официальный розыск. Поздравляю, Саша. Теперь ты — официально преступник.

Конец третьей книги

Огромное наша благодарность вам дорогие читатели, что продолжаете следить за наши героем. Если не сложно и книга понравилась, черканите пару добрых строк под первым томом!

Приключения Саши продолжаются.

Книга четвертая https://author.today/reader/556657