Пламенев. Книга III

Глава 16

Место сбора, трактир на самой окраине города — в предрассветных сумерках больше походил на большую, темную, приземистую избушку. Но из его трубы уже валил густой дым, смешиваясь с морозным туманом.

Я подъехал к нему верхом на Алом, и конь, почуяв скопление других лошадей и людей, беспокойно запрядал ушами и замотал головой, но послушно остановился по легкому, уверенному натяжению поводьев. Я похлопал его по шее, ощущая под ладонью напряжение мышц.

Перед трактиром кипела тихая, организованная суета. Пятнадцать человек — все мужчины, одетые в практичную, теплую дорожную одежду: тулупы, подпоясанные ремнями, шапки-ушанки, крепкие валенки или сапоги.

Я быстро пересчитал всадников. Трое. Только трое, и я. Остальные двенадцать человек, судя по рюкзакам, стоящим у стены трактира, должны были идти своим ходом.

На мгновение кольнула острая досада. Можно было и не тратить два дня на объездку Алого, на установление контакта. Но тут же пришло и другое понимание: сыну Червина, наследнику, пусть и подставному, передвигаться пешком не по статусу.

Поездка верхом — это демонстрация положения. Знак для всех в отряде. И мне это было нужно. Отделяло от общей массы, подкрепляло разделение.

Мое появление заметили. Не все сразу, но головы начали поворачиваться. Взгляды были разные: любопытные, оценивающие, чисто нейтральные, пара — откровенно недружелюбных.

Узнал несколько лиц со сходки на складе, когда Червин представлял меня. Это были люди из старой гвардии, из костяка его фракции. Я быстро прикинул в уме: из тех полутора десятков, кто тогда в итоге поддержал меня, здесь было восемь человек.

Получалось, почти половина отряда — проверенные, лояльные Червину люди. И вообще где-то половина его подчиненных. Либо задание с шелком было крайне важным для его позиций, и он послал побольше надежных людей. Либо специально укомплектовал отряд своими людьми из-за меня, чтобы создать определенную среду. Либо и то и другое.

— Саша! Подъезжай сюда!

Голос был негромким, но властным. Марк. Я видел его на той же сходке — мужчина лет сорока, с лицом, изрезанным шрамами и глубокими морщинами.

Он сидел на крупном гнедом мерине и жевал печеную картошку, запивая из фляги. По тому, как держался в седле, было понятно, что всадник он отменный, а в его груди в духовном видении ярко горело Сердце начальной стадии. Он был одним из двух лидеров этого похода.

Я направил к нему Алого. Конь, почувствовав уверенность другого всадника и его лошади, фыркнул, выпустив клубы пара, но подчинился.

— Снаряжение тебе собрали по списку, — Марк кивнул подбородком на аккуратную груду седельных сумок и свертков, сложенных у стены трактира под навесом. — Проверь, если хочешь. Потом прикрепи к седлу. Помощь нужна?

— Не откажусь, — сказал я, слезая с Алого и привязывая повод к ближайшей жерди.

Пока шел к сумкам, двое бойцов из гвардии Червина — один из старых, с сединой в густой бороде, Григорий, и другой помоложе (его, кажется, звали Сева), с умными, быстрыми глазами — уже отложили свои дела и подошли помочь.

— Давай, Саш, покажем, как это делается, — сказал Григорий. — Чтобы в дороге не болталось, не гремело и не натирало коню спину.

Мы вместе быстро и без лишних слов, обмениваясь только необходимыми короткими репликами, приладили сумки к седлу Алого: пару по бокам, закрепив ремнями, другую, поменьше, — позади седла. Я потрогал крепления, дернул за ремни — все сидело надежно.

— Спасибо, — кивнул им обоим.

— Не за что. В дороге друг без друга никуда, — кивнул, улыбнувшись, Сева. — Ты такой молодой, но уже с такой силой. Хорошо, что мы можем помочь хотя бы так.

Я еще раз благодарно кивнул. Бойцы отошли к остальным.

В этот момент из-за поворота улицы послышался мерный цокот копыт по мерзлой земле. Еще двое: пеший и всадник. Всадник на отличном, ухоженном коне, гнедом с яблоками. Невысокий худощавый мужчина с гладко выбритым, жестким, как из гранита, лицом и холодными глазами.

Когда он подъехал к ожидающим бойцам и спрыгнул с седла, несколько человек из той части отряда, что не относилась к гвардии Червина, сразу оживились, закивали, забормотали сдержанные, но почтительные приветствия.

— Роман Романович.

— Все готово, Роман Романович, можно трогаться.

— Доброе утро, шеф.

Роман. Второй лидер группы со стороны Ратникова. Тоже, как и Марк, на начальной стадии Сердца.

Марк не слез с коня. Он лишь повернул голову в сторону новоприбывшего, его лицо не выразило ничего.

— Роман.

— Марк, — коротко, отрывисто кивнул Роман Романович. Его взгляд бегло, без интереса скользнул по выстроившемуся отряду, задержался на мне на долю секунды дольше, чем на других. Потом он посмотрел обратно на Марка. — Все в сборе? Ничего не забыли?

— Все. Проверил лично, — ответил Марк, его голос был ровным. — Можем двигаться, как только ворота откроют.

— Погода держится ясной, дорога должна быть сносной, — сказал Роман, глядя куда-то за спину Марка, на светлеющий восток.

Он не стал больше ничего говорить, не отдал громких команд. Просто резко махнул рукой своему сопровождающему, и тот немедленно начал что-то тихо говорить остальным. Марк с нашей стороны тоже кивнул Григорию, и тот поднял руку, привлекая внимание наших людей.

Еще двое, кто был в седлах, поправились, взяли поводья покрепче. Пешие закинули на спины рюкзаки, поправили оружие. Отряд тронулся с места, направляясь к недавно открывшимся воротам города.

Пройдя через них, мы выехали на большой тракт — широкую, укатанную тысячами саней и колес дорогу, уходящую на восток, в белесую утреннюю дымку. Восемнадцать человек. Пятеро в седлах: я, Марк, Роман Романович, его помощник — длинный, худощавый парень по имени Лев, и еще один всадник со стороны Червина — молчаливый мужик с круглым лицом, которого все звали просто Кузьмич. Остальные тринадцать шли сами.

Но «шли» было не совсем точным словом. Они двигались легко, их шаги были пружинистыми, а дыхание ровным, несмотря на колючий мороз и тяжесть рюкзаков. Духовные Вены, даже средние, давали выносливость, силу и скорость, недоступные обычному человеку.

Мы, всадники, держали ровный, быстрый шаг, но пешие без труда поспевали за нами, перебрасываясь редкими, короткими словами или просто молча глядя по сторонам.

Дорога пролегала через бесконечные заснеженные, пустынные поля, изредка прерываемые перелесками из чахлых берез и оврагами, поросшими кустарником. Воздух был чистым, колючим, слегка резал легкие, и каждый выдох превращался в густое белое облако пара. Температура явно была ниже минус пятнадцати, а то и минус двадцати.

Алый подо мной быстро вошел в ритм. Его шаг был упругим и уверенным, уши постоянно двигались, улавливая звуки. Я следил за дорогой, за товарищами, за лесом по краям. Но здесь, на большаке, тем более днем, опасаться было нечего.

К полудню, когда солнце, бледное и холодное, стояло в зените, мы сделали короткий привал у скованной льдом речушки, чтобы дать передохнуть лошадям, попоить их и самим перекусить.

Костер не разжигали. Жевали всухомятку черный, плотный хлеб с толстыми ломтями засоленного сала, мерзлую вяленую рыбу, запивали ледяной водой из фляг. Разговоров было мало, лишь обмен короткими фразами.

— Воды подай.

— Держи.

— Коновязь надежна?

— Ага.

Люди с разных сторон держались обособленно, но без явной вражды или напряжения — скорее с отстраненностью, как два разных цеха на одном заводе. Я спешился и стоял, прислонившись спиной к седлу Алого.

Марк, не слезая с коня, медленно объезжал своих людей, наклоняясь, чтобы что-то тихо сказать, получить короткий ответ. Роман Романович стоял в стороне со своим поимощником Львом и курил тонкую самокрутную папиросу. Его взгляд был устремлен куда-то вдаль, по направлению движения, лицо непроницаемо.

Подошел Сева.

— Саша, это… — он замялся, — может быть, нужно что-то?

— Да нет, — пожал я плечами. — Что, например?

— Не знаю, — еще больше смутился парень. — Помощь с чем-нибудь…

Он явно хотел познакомиться поближе, но то ли стеснялся, то ли не мог понять, как я отреагирую.

— Спасибо, — улыбнулся ему. — Если мне что-то понадобится, я скажу.

— Да, хорошо! — просиял он, кивнул и отошел в сторону.

Через полчаса мы тронулись снова, без лишних команд — просто Марк и Роман Романович одновременно двинули коней вперед. К этому моменту большинство уже было готово к выходу, остальным же пришлось спешно допивать, доедать и потом догонять.

Километры отмерялись равномерным топотом копыт и ровным дыханием людей. К вечеру, когда солнце уже садилось за горизонт, окрашивая снег в кроваво-багровые и лиловые тона, впереди, в долине, показались желтые огни и темный зубчатый силуэт деревянных стен.

Таранск. Тот самый город, куда я когда-то, кажется в другой жизни, планировал отправиться после Мильска, прежде чем планы поменялись. Семьдесят километров за один день. Скорость, на которую были способны люди с Венами, впечатляла.

Мы, однако, к городским воротам не пошли.

Марк, коротко кивнув Роману, свернул с большой дороги на хорошо накатанную, утрамбованную подъездную тропу, ведущую к большому, двухэтажному зданию из почерневшего от времени бруса с приземистой, длинной конюшней сбоку. Над воротами висела деревянная вывеска, плохо читаемая в сумерках: «Придорожный». От трактира тянуло дымом, жареным луком и лошадиным потом.

— Ночуем тут, — объявил Марк громко, спрыгивая на утоптанный, залитый желтым светом из окон снег. Потом, когда спешились уже все, включая меня, он пояснил мне лично: — В город не идем. Утром ворота открывают с рассветом, в восемь, так что терять время на ожидание не будем. Здесь есть своя охрана и все необходимое.

Он кивнул в сторону небольшой, но крепкой срубной башни с узкими бойницами, стоящей рядом с трактиром. Оттуда на нас смотрели двое мужчин в стеганых доспехах, с тяжелыми арбалетами в руках.

— Дружинники, нанятые хозяином, — продолжил объяснять Марк. — В таких местах, за стенами, есть риск ночного нападения бродячих Зверей, поэтому тут дороже, цены здесь даже выше, чем на постоялых дворах самого Таранска, но за скорость приходится платить.

Я кивнул, что понял. Марк сдержанно мне улыбнулся, после чего пошел к трактиру и исчез внутри. Через несколько минут вышел вместе с хозяином — рыхлым, краснолицым мужиком в засаленном фартуке.

— Комнаты две общие, на десятерых каждая, и одна отдельная, малая, — отчеканил Марк. Его взгляд скользнул по отряду, собравшемуся во дворе, и остановился на мне. — Саша, ты в отдельной. Остальные — как договорились заранее, — он кивнул уже Роману. — Ужин через полчаса в общем зале. Подъем в четыре, в пять выходим.

Никто не возразил, не задал вопросов. Люди Червина стали собираться у одной двери, ведущей в левое крыло, люди Ратникова — у другой, в правое. Разделение было естественным, без лишних слов.

При этом отдельная комната для меня явно не была технической необходимостью, это был очередной, как и верховая езда, показатель моего статуса, который Марк, очевидно по указанию Червина, выстраивал шаг за шагом.

Я кивнул, приняв это как данность, без благодарности или кичливости, забрал свою седельную сумку и небольшой сверток со спальником.

Комната оказалась крошечной, с узкой, жесткой кроватью, грубым табуретом и маленьким квадратным окошком, затянутым причудливым ледяным узором. Но в ней было тепло — от толстой печной стены, смежной с трактирной кухней, — и относительно тихо.

После ужина не засиживались, пить или играть никто не остался. Все разошлись по комнатам, так как понимали: завтра подъем затемно, и впереди еще три дня тяжелого, быстрого пути до Морозовска.

Я поставил сумку у кровати, пристроил рядом колун, и прислушался к звукам снаружи. Скоро они стихли, сменившись редкими шагами по коридору.

Остался только скрип половиц под чьими-то неторопливыми шагами, да завывание порывистого зимнего ветра за окнами. Я погасил свечу на табурете, повалился на жесткую кровать не раздеваясь, скинув лишь тулуп и сапоги, и уставился в темноту потолка.

Сон не шел. Тело было уставшим от долгого дня в седле, но ум оставался в напряжении. Новая обстановка, новые, незнакомые люди вокруг, подсознательное ощущение, что за каждым углом, в каждой тени может таиться опасность — все это не давало расслабиться, отпустить контроль.

Лежать в темноте без дела стало невыносимо, энергия требовала выхода. Я встал, натянул обратно сапоги на еще не остывшие ноги, накинул тулуп. Колун в своем чехле из плотной темной кожи стоял в углу, прислоненный к бревенчатой стене. Я взял его и вышел на улицу, стараясь не стучать дверьми.

За трактиром, сбоку от длинной конюшни был небольшой, утоптанный до льда пятачок, освещенный тусклым, размытым светом из одного заледеневшего окна кухни. Идеально.

Воздух был таким холодным и сухим, что покусывал нос при каждом вдохе, но это только помогало сконцентрироваться, отсечь все лишнее. Я снял чехол с колуна. Шесть килограммов кованой стали и старого дуба легли в ладонь уверенной тяжестью.

Техник боя с таким оружием я не знал. Никто никогда не учил. Было очевидно, что тут не может быть каких-то хитрых фехтовальных приемов, изящных выпадов или сложных блоков. А еще была память тела: сотни боев против той костяной куклы Звездного.

Ее движения, ее стремительные, неожиданные атаки, ее слабые места, которые нужно было находить и бить без раздумий, отпечатались в памяти невероятно четко и ярко. Я представил ее перед собой, этого безликого, неумолимого противника, и принял низкую, готовую к движению стойку.

Сделал короткий шаг вперед и нанес первый удар — не сверху вниз, как дрова рубят, а сбоку, по диагонали снизу вверх, представляя, что бью по руке, пытающейся нанести удар. Колун прошелестел в воздухе с низким, угрожающим гулом. Инерция потянула меня за собой, но мышцы спины, плеча и живота, закаленные Плотью Духа, погасили рывок, остановили движение четко, без лишнего размаха, оставив меня в устойчивом положении.

Потом второй удар. С другой стороны, зеркально, но в обратную сторону, сверху вниз. Потом короткий, резкий тычок обухом вперед, как толчок в грудь или лицо, чтобы отодвинуть, создать дистанцию.

Я не пытался делать сложные связки или финты. Просто привыкал. Привыкал к весу, к балансу, к тому, как оружие ведет себя в руке при разных движениях — рубящем, тычковом, блокирующем.

Особое внимание уделял хвату одной рукой. Вторая была свободна — для блоков предплечьем, для внезапных захватов, для баланса. А в нужный момент можно было схватить топор и двумя руками, вложив в замах всю массу без остатка. Я следил, чтобы кисть не дрожала, чтобы пальцы не меняли положение на рукояти.

Правильно это или нет — я не знал. Не с кем было свериться, не у кого спросить. Но чувствовал, как с каждым взмахом, с каждым отправленным в воображаемого противника ударом связь между мной и этим куском закаленного железа становится крепче, интуитивнее.

Он переставал быть просто вещью, посторонним предметом. Он становился продолжением руки — тяжелым, неуклюжим, но своим. Инструментом, который в критический момент должен сработать без малейшего шанса сбоя.

Я тренировался до тех пор, пока дыхание не стало глубоким и ровным, как в бою, а по спине, несмотря на пронизывающий мороз, не пробежала легкая, горячая испарина, и мышцы не наполнились живым, пульсирующим теплом от циркуляции Крови Духа.

Потом, резко остановившись на середине движения, я прервался. Быстро замялся, вернулся в комнату, поставил колун обратно в угол и на этот раз заснул почти мгновенно, как только голова коснулась жесткой, набитой соломой подушки. Сознание погрузилось в черную, беззвучную пустоту.

Подъем был резким и без поблажек: в дверь комнаты с силой постучались, выхватывая меня из глубокого сна. Собрались быстро, позавтракали яйцами и хлебом, приготовленными хозяином лично, запивая горячим, горьким трактирным отваром из большого жестяного котла.

Лошадей заседлали и вывели, всадники вскочили в седла, пешие закинули рюкзаки на плечи.

Этот день был другим. Дорога шла по более открытой, холмистой местности, ветер, хоть и слабый, дул в лицо, сметая с дороги снежную пыль и бросая ее в глаза.

Однако мы шли даже быстрее, чем накануне, почти не сбавляя темпа даже на подъемах. Редкие, краткие привалы — только чтобы напоить лошадей водой и напиться самим. И одна-единственная долгая остановка на обед.

Разговоров по-прежнему было минимум. Люди берегли силы и дыхание для движения. К полудню мы миновали очередной замерзший, запорошенный снегом ручей и повернули на более узкую, но все еще наезженную санями дорогу, ведущую в сторону сплошной полосы высокого темного леса на горизонте.

К вечеру, когда силы уже начали кончаться даже у крепких бойцов, шаг замедлился, а лошади шли, опустив головы и тяжело сопя, за последним поворотом показался огонь.

«Лесной Приют» оказался не просто постоялым двором, а целым укрепленным хутором на опушке темного, угрюмого елового бора. Его окружал частокол из заостренных, черных от смолы бревен высотой в три человеческих роста, по углам стояли смотровые вышки с тлеющими в железных корзинах жаровнями, от которых валил густой дым.

Охраны здесь было видно куда больше, чем в пристенном постоялом дворе Таранска — человек двадцать. Правда, из них далеко не все были на Венах, а среди таких не было никого выше средней стадии. Однако цена за ночлег, как я позже услышал от Григория, здесь еще выше, чем в «Придорожной». Безопасность так близко к лесу, где ночью могли рыскать Звери, стоила очень дорого.

Внутри частокола было довольно тесно и шумно: несколько длинных, низких бревенчатых бараков, большая конюшня, дымящая кузница в углу. Отдельных комнат, как в Таранске, не оказалось.

Марк снял для нашего отряда один из свободных бараков — просто большое, благо хорошо протопленное помещение с двумя рядами двухъярусных нар, грубой печкой-буржуйкой в центре и парой неструганых столов у стен. Окон не было, чтобы не выпускать тепло.

После ужина — густой пшенной каши с жесткими кусками солонины — все быстро, без лишних слов стали готовиться ко сну. Завтра снова ранний подъем и, если верить словам Марка, самый сложный, извилистый участок, благо уже не такой длинный: «всего» около семидесяти километров.

Но я, снова чувствуя под кожей то самое внутреннее напряжение, уже знал, что сразу не усну. Когда большинство легло, ворочаясь на жестких нарах, а в бараке осталось лишь редкое потрескивание дров в печи, я тихо, как тень, встал, взял колун и вышел через скрипучую дверь во внутренний двор.

Здесь было темно, холодно и пусто. Идеально, чтобы снова, в полной тишине и изоляции, привыкать к тяжести оружия в руке и к той чистоте в голове, которая нужна для настоящего боя.

Колун гудел в воздухе, описывая тяжелые, неспешные, но точные дуги. Я стоял на месте и отрабатывал одно и то же движение — боковой рубящий удар с последующей мгновенной остановкой.

Проблем с этим движением не было: рука не дрожала, ладонь не соскальзывала по рукояти. Но мне хотелось, чтобы мышцы в точности запомнили вес и баланс, так как это был один из самых простых и потому самых часто используемых ударов.

Я представлял перед собой уже не безликую куклу, а нечто более живое, опасное — тень с клыками и когтями, которая бросается не прямо, а сбоку, пытаясь обойти защиту.

Сверху доносились редкие, сонные окрики патрульных и мерные, тяжелые шаги по деревянному настилу, прибитому по всему периметру частокола. Пару раз я ловил на себе их взгляды. Удивленные, оценивающие, без понимания. Парень с топором ночью во дворе — зрелище, видимо, не самое обычное даже для такого места.

Но они не окликали, не спрашивали. Платили-то им за то, чтобы смотрели наружу, за частокол, а не внутрь, на постояльцев.

И тут, как ножом, тишину разорвал пронзительный, металлический звон, переходящий в гул. Один удар, другой, третий — частые, тревожные, неумолимые. На вышке били в набат.