Пламенев. Книга III

Глава 8

Мой голос прозвучал в наступившей на секунду тишине. Червин резко обернулся ко мне, и в его темных усталых глазах мелькнуло что-то сложное: вспышка досады, мгновенное предостережение и удивление одновременно. Но языки уже развязались, публика уже завелась, и отступать было поздно.

Ратников тут же, не дав паузе растянуться, обратился уже к Червину с вежливой улыбкой:

— Иван Петрович? Вы же не станете отказывать собственному сыну и всей нашей братии в таком невинном мужском развлечении? Тем более все в рамках праздника, под вашим присмотром. Просто дружеские спарринги, чтобы кровь разогнать.

Все взгляды — тяжелые, пьяные, любопытные — устремились на главу. Он сидел неподвижно несколько томительных секунд, желваки играли под кожей.

— Ладно, — буркнул он глухо, отхлебнув из своей чарки большой глоток. — Но только до первой крови. И кто драться не хочет — того не трогать, не подначивать. Понятно всем⁈

— Конечно, Иван Петрович! — гаркнул тот самый детина с перебитым носом, уже вскакивая со скамьи. — Чисто для души, для интереса!

Часть банды в человек двадцать-двадцать пять, более трезвая или просто жаждущая действия, с грохотом отодвигая скамьи, стала перемещаться вниз, в подвал. Остальные, уже совсем размякшие или не интересующиеся дракой, остались наверху продолжать пир.

Червин тяжело поднялся, я последовал за ним, пошатываясь сильнее, чем хотелось бы. Ратников шел за нами. Мы спустились одними из последних.

В подвале теперь пахло не только пылью и потом, но и кислым перегаром, возбуждением, человеческим жаром.

Сначала на ринг полезли рядовые члены банды. Кто-то — просто для показухи, обмениваясь не слишком серьезными, широкими ударами, больше похожими на объятия. Кто-то — с явным, мстительным азартом, используя старые, полузабытые обиды как предлог, чтобы хорошенько, с чувством тряхнуть оппонента.

Бои были грубыми, не слишком техничными, но жаркими — сказывался алкоголь. Публика вокруг ревела, на лету делала ставки на монетки и даже на папиросы, подбадривала своих, освистывала осторожных.

Мы с Червиным и Ратниковым стояли немного в стороне от основной толпы, возле одного из деревянных столбов, поддерживающих канаты. Червин молчал, его взгляд был прикован к происходящей на площадке возне, но я кожей чувствовал, как он все время, не поворачивая головы, краем глаза следит за мной и за Ратниковым, стоящим в двух шагах.

Я продолжал пить. Не потому, что хотел, к сожалению. Почти после каждого боя победитель, а иногда и проигравший поднимали налитые пришедшими за нами половыми кружки или чарки, крича что-то вроде: «За Александра, за нового кровяка!». И мне, стоявшему на виду у всех, приходилось отвечать тем же, поднимая свою, вечно полную чарку.

Вино лилось внутрь, смешиваясь с уже выпитыми, создавая голове теплый, все сгущающийся туман. Я еще прочно держался на ногах, но мир вокруг начал качаться чуть заметнее, края объектов стали размытыми, а звуки доносились как будто из-под толщи воды.

И вот, после того как один из коренастых бойцов ударом в солнечное сплетение отправил своего соперника спотыкающейся кучей за канаты, на расчищенный настил поднялся новый человек.

Мужчина лет тридцати, не больше. Поджарый, с жилистыми длинными руками и внимательным взглядом серых глаз. Я привычно включил духовное зрение — через силу, несмотря на давящий хмель.

Его Вены горели внутри тела ровным, ярким, хорошо отлаженным светом — поздняя, развитая стадия, очень близкая к пику. Он не спеша обвел взглядом зал, как бы выбирая, и остановил его прямо на мне, стоявшем у каната.

— Александр! — крикнул он, и в его голосе не было открытого вызова или злобы. — Раз уж такой день выдался, и все так хотят на новую силу вблизи посмотреть, не откажешь в коротком спарринге? Чисто поздороваться, так сказать. Я, конечно, вряд ли потягаюсь с твоей вчерашней мощью, это факт. Но глянуть на твой стиль вблизи, без суеты, охота. Как на нового брата по цеху. Без обид, по-честному?

Тишина наступила не сразу, но нарастала быстро. Все, даже самые пьяные, поняли, на кого теперь направлен вызов и что он значит.

Хмель в голове зашумел вдруг тревожной нотой. Этот боец — его звали, кажется, Лев — не был из очевидных, ярких сторонников Ратникова, но точно я не знал.

Поздняя, стабильная стадия Вен. Даже во хмелю я был уверен в победе, просто не хотел выглядеть неуклюжим, медлительным пьяницей, который полагается только на грубую силу. Но отступать было нельзя.

Отставил чарку и сделал шаг вперед, к канатам.

— Давай, — сказал, и мой голос прозвучал хрипло, сдавленно, но, как мне показалось, достаточно твердо, — поздороваемся. По-братски.

Я сделал еще шаг, собираясь уже перелезть через канат, но сильная, цепкая рука вдруг схватила меня за запястье и резко оттянула назад. Червин.

Он притянул меня к себе, его губы почти коснулись уха, и он прошептал тихо, отрывисто, но так, что каждое слово, словно гвоздь, врезалось сквозь алкогольный туман прямо в сознание:

— Смотри в оба. Тут что-то не так. Не лезь в лоб, как вчера. Играй, выматывай. И помни: тут все, до единого, смотрят. Каждый твой чих.

Руку тут же отпустил, и его пальцы оставили на запястье легкие, белые от давления полосы. Он понимал, что остановить меня уже не может, но попытался дать последнее, самое важное предостережение.

Я кивнул. Потом развернулся, оттолкнулся от столба и пошел к месту, где канат был чуть-чуть ниже.

Взобрался на скрипящий настил, чувствуя, как дерево прогибается под моим весом, выровнялся и повернулся лицом к поджарому, уже ждущему меня Льву.

Он уже занял низкую, собранную стойку, когда готов как к атаке, так и к защите. На его лице не было ни улыбки, ни усмешки, только сосредоточенное, холодное внимание. Публика вокруг замерла в напряженном ожидании. Даже гул стих, остался только треск факелов и мое собственное, чуть учащенное дыхание.

Сигнал к началу прозвучал. Не формальный свист или удар в колокол, а просто один из бойцов у края ринга, уже захмелевший, громко рявкнул: «Давай, чего уставились!»

Мой противник рванулся вперед сразу, без раскачки, без пробных выпадов. Его движения были быстрыми, отточенными: серия коротких, хлестких прямых и боковых ударов, усиленных ровными, мощными потоками Духа, текущими по его Венам.

Кулаки свистели в воздухе, целясь в голову, в корпус, по ребрам. Стандартная агрессивная тактика натиска, чтобы заставить противника отступать, зажать его в углу, лишить пространства для маневра.

Я отступил на шаг, позволив первому прямому удару пройти в сантиметре от моего носа, почувствовав ветерок от него. Второй удар, боковой в живот, отвел в сторону предплечьем.

Удар был твердым, ощутимым. Но для моего тела, уже начавшего переплавляться на уровне Плоти Духа, он не представлял угрозы.

Я продолжил отступать, уворачиваясь скользящими движениями корпуса и перенаправляя последующие удары предплечьями и ладонями. Мозг, несмотря на давящий винный туман, работал четко, пусть и с задержкой.

Противник был силен, техничен, дисциплинирован. Но не настолько силен или быстр, чтобы представлять для меня угрозу. Однако меня напрягало мелькающее глубоко в его серых глазах странное волнение. Почти тревога, которая была необъяснима для опытного, закаленного бойца, вышедшего на якобы «дружеский» спарринг.

Я помнил горячий шепот Червина у самого уха. «Смотри в оба». Я смотрел. Вглядывался. И сознательно не атаковал, не переходил в контратаку.

Это быстро стало заметно и зрителям, и самому противнику. Я лишь парировал, уклонялся, иногда намеренно подставлял под удар хорошо защищенное предплечье или плечо, чтобы проверить реальную силу его ударов.

Но сам ни разу не нанес ответного удара, даже обманного. Зрители, сначала ревущие и подбадривающие, начали терять интерес, разочаровываться. Азарт спадал.

— Да чего он ждет-то, мать его! — раздался чей-то хриплый недовольный голос с трибун. — Кончай миндальничать, Огонек! Дай ему в бубен, чтоб помнил!

— Да он его завалить может за удар! Видишь, тот его даже не беспокоит, удары глотает как кашу!

— Скукотища! Давай уже, заканчивай эту комедию! Не для того спускались!

Гул недовольства, пьяного раздражения нарастал, как ропот перед бурей. Мой противник, услышав эти выкрики, занервничал еще сильнее. Его точные удары стали чуть менее выверенными, более размашистыми, в них появилась суета.

Крупные капли пота выступили у него на лбу, сливаясь и скатываясь струйками по вискам. Он явно не ожидал и не планировал такого развития: чтобы я просто защищался, как каменная стена. Ему нужно было что-то другое. И это «что-то» явно выходило за рамки простого выигрыша в спарринге.

И в этот момент мой взгляд, скользя по толпе зевак, поймал в поле зрения Ратникова. Он стоял все там же, у края ринга, почти плечом к плечу с мрачным Червиным. Его лицо оставалось невозмутимой, вежливой маской, но глаза были прикованы не ко мне. Они смотрели прямо на моего противника, на Льва.

И в этом взгляде не было ни любопытства, ни азарта, ни даже доли эмоций. Был лишь спокойный, недвусмысленный властный сигнал. Как взгляд хозяина на слугу, который медлит с выполнением приказа.

И почти в тот же момент Лев резко изменил свой стиль боя.

Он перестал пытаться бить технично. Вместо этого, с низким, хриплым криком, больше похожим на стон, он бросился на меня, широко расставив руки, как будто пытался схватить в медвежьи, удушающие объятия.

Грубая, почти примитивная попытка захвата, которая не имела ни малейшего тактического смысла против более сильного и более быстрого противника, да еще и в открытом пространстве ринга. Но это был не просто глупый захват.

Инстинктивно я усилил концентрацию духовного зрения до предела, пробиваясь сквозь хмельную пелену. В теле противника ярче всего — аномально ярко! — горела его правая рука. Вернее, даже не вся рука, а именно сжатая в кулак ладонь.

Там энергия Вен была сконцентрирована до болезненного, ядовито-яркого узла, будто вся его мощь собрана в одну точку. И в центре этого светящегося узла, уже в реальном мире, я заметил тонкую металлическую иглу, зажатую в выемке между указательным и средним пальцами.

Он не пытался поймать или обездвижить меня. Он пытался любой ценой подойти вплотную и всадить эту иглу.

Куда угодно. В шею, в руку, в открытый бок, в бедро. Неважно. Цель была не победить в честном бою. Цель была уколоть. Это была уже не драка. Это было покушение.

Все внутри сжалось в тугой, готовый к взрыву ком. Я не стал отскакивать назад, что было бы логично. Наоборот, резко шагнул навстречу его броску, сокращая дистанцию быстрее, чем он рассчитывал.

Моя левая рука проскочила под его разведенную для объятий правую руку и вцепилась ему в запястье, большой палец вдавился в середину ладони, чтобы он точно не смог пошевелить иглой.

Раздался тихий, но отчетливый хрустящий звук — как ломается сухая ветка. Кости запястья не выдержали давления. Противник коротко и высоко ахнул от пронзительной боли, его пальцы рефлекторно разжались.

Тонкая, почти невидимая игла, блеснув в свете ламп тусклым серебристым бликом, выпала на настил ринга и закатилась в щель между досками.

Я уже открыл рот, чтобы рявкнуть на весь зал, что бой окончен, но слова застряли в горле, не успев родиться.

Потому что противник не пытался вырваться или сдаться. Его взгляд, стеклянный и безумный, уставился куда-то за мою спину. Я не видел, но был готов спорить, что снова прямо на Ратникова.

И затем он сделал странное, неестественное движение: втянул в себя воздух полной грудью, раздувая щеки и напрягая горло, будто собираясь дунуть мне в лицо.

Не было времени думать, взвешивать, выбирать точный прием. Не было времени на рассчитанный, обездвиживающий удар. Был только древний, животный инстинкт самосохранения. Угроза должна была быть нейтрализована сейчас. Немедленно.

Моя свободная правая рука сама рванулась вперед. Я не целился в челюсть специально. Просто вложил в удар всю силу, которая была в распоряжении моего тела в этот миг, помноженную на внезапную хмельную ярость от осознания предательства и подлости. Удар, короткий и страшный, пришелся ему точно в губы.

Был глухой, сочный костный хруст, похожий на звук раздавливаемого ореха. Его голова запрокинулась назад с неестественной скоростью. Нижняя челюсть, зубы, язык, все мягкие ткани вмялись внутрь.

Тот самый выдох, который он собирался сделать, оборвался на полпути, превратившись в клокочущий, захлебывающийся, булькающий звук, похожий на воду, выливающуюся из перевернутой бутылки.

Я тут же разжал левую руку, отпуская его бессильно повисшее, уже деформированное запястье.

Он не упал сразу. Постоял секунду, максимум две, качаясь на месте, как маятник. Его широко открытые глаза стали абсолютно стеклянными, пустыми, лишенными всякого понимания.

Потом из его полуоткрытого, искривленного рта хлынула темная, почти черная кровь, смешанная с мелкими белыми осколками зубов и кусочками чего-то мягкого. И только тогда он рухнул на деревянный настил, издав при падении глухой, мягкий звук.

По его коже, начиная от разбитых, расплющенных губ и щек, поползли странные, жирные, быстро темнеющие фиолетовые пятна. Они расползались с пугающей скоростью, как чернильные кляксы на промокашке, покрывая все лицо, шею, вылезая из-под рукавов рубахи на кистях рук.

Его тело затряслось в коротких, неритмичных судорогах, потом резко затихло, обмякло полностью. Потянуло сладковато-горьким, химическим запахом, перебивающим запахи крови и пота.

Гул голосов, который секунду назад был громким, пьяным и недовольным, резко оборвался. Воцарилась тишина — настолько полная, густая и тяжелая, что было отчетливо слышно, как потрескивают и шипят язычки керосинок.

Все взгляды были прикованы к неподвижному, странно пятнистому телу на ринге и ко мне, стоящему над ним с окровавленными костяшками правой руки. Благо, кровь была не моей.

Тишина продержалась, может, три полных секунды. Потом ее разорвал резкий скрип дерева под тяжелыми, быстрыми шагами. Червин и Ратников почти одновременно вскочили на ринг.

Червин двигался настолько быстро, что я едва мог за ним уследить. Он пригнулся, принюхался, приблизившись к искаженному, окровавленному рту жертвы, и тут же резко отдернулся, будто от огня. Лицо его стало еще мрачнее, гранитнее. Фиолетовые, почти черные пятна уже покрыли все лицо и шею, расползаясь причудливыми узорами под мокрой от пота рубахой.

— Горешиха, — произнес глава громко, так, чтобы слышали все в замершем подвале, — смертельный яд. Он носил его во рту, хотел плюнуть им в Александра.

И говорил, глядя не на тело, а прямо на Ратникова, стоявшего в пяти шагах, но тот лишь хмуро, с выражением легкого отвращения смотрел на происходящее, сложив изящные руки на груди.

За минуту, пока все молча, затаив дыхание, наблюдали, фиолетовые пятна продолжали расширяться и в конце концов слились в сплошное глянцевое покрывало от кончиков пальцев до линии челюсти.

Тело один раз судорожно вздрогнуло всем корпусом, как от удара током, и затихло окончательно, обмякло. Дыхания не было видно уже давно. Даже я, сквозь нарастающий шум в ушах и остатки хмеля, тупо плавающие в сознании, кожей чувствовал, как жизнь ушла из этого тела навсегда.

Червин медленно поднялся во весь рост, отряхнул колено. Он обвел взглядом всех собравшихся.

— Это была не драка, не спарринг. Это было спланированное покушение на убийство. На убийство моего сына. — Намеренная, тягучая пауза, чтобы слова врезались в пьяное, но теперь быстро трезвеющее сознание каждого. — Александр защищался. Он не знал о яде. Лишь предотвратил смертельный выдох, который отравил бы его самого насмерть. На нем вины нет. Никакой. И быть не может.

Он снова, уже не скрывая, перевел взгляд на Ратникова, и в его темных глазах теперь бушевала прямая, незамаскированная угроза, обещание расплаты.

— Но вина есть. На этом ринге, на нашем празднике, под моим носом кто-то попытался совершить подлое, трусливое убийство под видом дружеского спарринга. Это будет расследовано. Лично мной. Тщательно. Все, кто причастен, — организаторы, пособники, те, кто знал и молчал, — будут найдены. И наказаны. По нашим законам. Без снисхождения.

Его слова повисли в спертом воздухе подвала. Никто не шелохнулся, не кашлянул. Праздничное пьяное настроение было убито напрочь, растоптано.

— Праздник окончен, — отрубил Червин, и его голос не терпел возражений. — Всем разойтись. Немедленно. По домам. И чтобы никто не смел пикнуть об увиденном. Ясно?

Бойцы, еще секунду назад завороженные жутким зрелищем мгновенной смерти, зашевелились, заговорили вполголоса, потянулись к выходам, отворачиваясь от ринга. Они уходили быстро, по-пьяному неуверенно, но торопливо, не оглядываясь, стараясь не встречаться глазами ни с Червиным, ни со мной, застывшим в центре, ни с Ратниковым.

Червин дождался, когда последние силуэты скроются на лестнице, и тогда подошел ко мне. Его левая рука легла на мое плечо, и я почувствовал, как она слегка, мелко дрожит — не от страха или слабости, а от колоссальной, сдерживаемой железной волей ярости.

— Как ты? Цел? — спросил он тихо.

Его глаза выискивали на моем лице, на руках признаки отравления, шока.

Я стоял и смотрел на свои руки, будто впервые их видя. На сбитые, покрасневшие костяшки правой, на которых засохла чужая темная кровь. Внутри было пусто и гулко, как в огромной пещере после обвала. Холодный, цепенящий шок от чудовищной скорости, с которой все произошло, окутывал меня.

От щелчка сломанных костей запястья под моими пальцами, от того влажного хруста под челюстью, от этих жирных, ползущих фиолетовых пятен — как плесень на испорченном мясе. Эта картина въелась в память навсегда, я это понимал даже сквозь онемение.

Но глубже, в самом нутре, уже клокотало и поднималось что-то иное. Я не напал первым. Даже не контратаковал до последнего мига. Я защищался от скрытой, двойной угрозы, которую не до конца понимал. Так что Червин был прав. На мне нет вины.

Вот только этот человек — Лев… Он тоже пришел сюда не по своей воле. В его глазах перед броском был не злой умысел, а животное отчаяние и слепой страх.

Он был лишь пешкой. Расходным инструментом в чужой игре. Его смерть, его агония лежали на совести того, кто его послал, кто дал приказ и средство.

И этим «кем-то» был Ратников. В этом у меня не было ни малейших, даже призрачных сомнений.

Когда эта мысль оформилась полностью, пустота внутри вдруг заполнилась. Дикой, белой, всесжигающей яростью. Не за то, что пытались убить меня — с этим я уже сталкивался, это была часть правил войны, которые мне преподавал еще Звездный.

А за то, что использовали другого человека как вещь. Подставили, принудили, обрекли на смерть в чуждой ему драме, а потом спокойно, с брезгливой гримасой наблюдали, как он умирает. Лишь раздраженно хмурились из-за неудачи плана.

Это было подло. Гнусно. И за это хотелось уже не просто ответить. За это хотелось растоптать. Уничтожить.