Пламенев. Книга III

Глава 2

Губы Червина растянулись в саркастической усмешке человека, который слышит наивный вопрос ребенка о том, почему солнце светит.

— Ох, если бы все было так просто, как это может показаться со стороны. Будь я полновластным хозяином, как два года назад, этот разговор был бы другим. Но жизнь вносит коррективы. — Он помолчал, собираясь с мыслями, выбирая слова. — После нападения Лисьего Хвоста, когда они почти добили нас, выжгли старую штаб-квартиру дотла и перебили большую часть моего костяка… я остался не просто без руки. Я остался на краю. На краю гибели всего, что строил. Выжили мы, Червонная Рука, по одной-единственной причине: к нам влилась и подпитала свежей кровью, деньгами и людьми другая группировка. Банда моего племянника, Олега Ратникова. Стеклянный Глаз.

Он произнес это название — Стеклянный Глаз — с холодным отчуждением.

— Де-юре, по нашему договору, Стеклянный Глаз присоединился к Червонной Руке и как бы растворился в ней. Де-факто… — Червин покачал головой, и в этом движении была усталая горечь. — Де-факто они пришли со своими людьми, своими связями, своими правилами и своими счетами. И создали внутри моей же банды свою крепкую, сплоченную ячейку. Верную только Ратникову. И начали медленный, тихий, но неумолимый захват. С каждым месяцем их влияние росло. А мое, соответственно, таяло.

Он посмотрел на свой пустой, аккуратно закатанный рукав, и в его взгляде на мгновение мелькнула ярость. Ярость не столько к врагам, сколько к собственной немощи. Но он мгновенно подавил ее, и лицо снова стало непроницаемой маской.

— Благо поздняя стадия Духовного Сердца не дала мне стать полным ничтожеством, разменной монетой. Я еще мог показать клыки, когда было нужно. Но в таких играх, Александр, грубая сила не единственный, и часто не главный аргумент. Ум, связи, деньги, контроль над ситуацией — вот что решает. И сейчас у банды, по сути, два центра силы. Два лидера: я и мой милый, амбициозный племянничек. У нас примерно равное влияние, равный доступ к ресурсам, равные возможности. Хрупкое равновесие.

Теперь его взгляд снова стал острым, сфокусированным исключительно на мне.

— И если я, старый калека Червин, просто возьму из общей казны, которая контролируется совместно, крупную сумму на закупку целой партии запрещенных пилюль… для какого-то новичка, пусть даже многообещающего бойца, то сторона Ратникова получит не просто финансовое преимущество. Они получат идеальный козырь. Они поднимут невероятный шум на общем сходе, обвинят меня в растрате общих средств на сомнительные дела, в слабоумии, в том, что я, старый дурак, трачу деньги на какую-то темную лошадку. И это, поверь, снизит мой авторитет среди нейтральных и колеблющихся еще сильнее, чем потеря руки. — Он сделал паузу и продолжил: — А в нашей игре, Александр, авторитет, уважение, репутация — единственное, что держит тебя на плаву, когда физической силы или формального статуса уже не хватает. Они не просто получат больше денег или пилюль. Они получат рычаг, чтобы окончательно оттеснить в тень, в почетную отставку. И тогда ни о каких пилюлях для тебя, ни о какой помощи в получении гранта, ни о какой защите в этом городе речи уже не будет. Потому что банду и все ее ресурсы, все ее каналы, буду контролировать уже не я. А Олег Ратников. А ему мой долг Федору Семеновичу до лампочки. Ты для него будешь в лучшем случае никем. В худшем — обузой, которую нужно быстро и тихо утилизировать. Понял теперь масштаб проблемы?

Я слушал, и картина, которая до этого была простой — есть главарь, он дает приказ, подчиненные выполняют, — рассыпалась на десятки мелких, хитро сплетенных между собой нитей.

Власть в подпольном мире, оказывается, была шатким, постоянно колеблющимся балансом, где каждый шаг нужно было просчитывать на несколько ходов вперед. И даже сила Духовного Сердца здесь ничего не гарантировала.

Это был урок куда более сложный, чем любой бой. В бою враг очевиден: его силу можно измерить, слабость вычислить, намерение прочитать в движениях. Здесь враг мог улыбаться тебе в лицо, называться союзником, делить трапезу и при этом медленно, методично подпиливать сук, на котором ты сидишь.

И мне надо это принять. Пилюли были нужны — это основа моего роста. Грант и путь в Вязьму были нужны — это конечная цель.

Значит, нужно найти способ который устроил бы всех.

— Нужна не просто тайная передача из-под полы, — задумчиво произнес я. — Нужно, чтобы вся банда не увидела в этом пустую, бессмысленную растрату. Чтобы это выглядело… логично. Или хотя бы не очевидно убыточно.

Червин наблюдал за мной, и в его каменно-неподвижном взгляде мелькнул быстрый, почти неуловимый проблеск живого интереса. Он видел, что я не упираюсь, не требую невозможного, не пытаюсь давить на жалость или на долг перед Федором Семеновичем. И кажется, это ему нравилось.

— Способ, — медленно проговорил он, потирая подбородок ладонью единственной руки, и скрип щетины о грубую кожу был отчетливо слышен в тишине.

Он на секунду отвел взгляд, уставившись в потолок, закопченный годами табачного дыма, будто выискивал там ответ среди трещин в штукатурке. Потом его взгляд опустился на меня, и на этот раз в глазах появился огонек азарта. — Есть один вариант. Рискованный, спорный, но… элегантный. Если мы его правильно обыграем.

Он облокотился на стол, приблизившись ко мне.

— Мы представим тебя моим нашедшимся сыном. Внебрачным. Объявим это на общем сходе.

Я почувствовал, как что-то внутри сжалось. Это была чисто физическая реакция, прежде чем ум успел ее осмыслить.

— Сыном? — переспросил я.

— Именно. У меня их никогда не было, официально. Есть дочь, но в контексте банды это, по сути, ничего не значит. Но у мужчины, тем более у человека моего… бурного образа жизни в молодости, — тут он снова сухо усмехнулся, — вполне могло быть мимолетное увлечение где-нибудь на стороне. В соседней волости, в городе, проездом. И вот он — ребенок, о котором я не знал. Который вырос, прошел через детдом, через жизнь в чужой семье, проявил характер, волю и, что самое важное, силу. И вот теперь, подросший и окрепший, нашел своего отца. Явился сюда, пробив себе путь через турнир. Даже твои слова про важный вопрос, что надо со мной обсудить, отлично подойдут. — Он говорил быстро, с нарастающим энтузиазмом, выстраивая легенду прямо у меня на глазах. — В таком свете мои расходы на твое обучение, на твои… особые потребности в пилюлях — это не растрата средств, а естественная, понятная каждому помощь сыну. Более того — вложение в будущее своего рода внутри организации. В потенциального наследника, который уже доказал, что не слабак. Опять же, ты не просто какой-то проходимец с улицы. Ты боец. Ты выиграл закрытый турнир Руки, и многие это видели. Это будет логично. Даже вызовет уважение или как минимум понимание у консервативной части банды. Мужчина должен заботиться о своей крови. Это закон.

Мысль резанула изнутри. Ясенев. Дмитрий Владимирович и Анна Георгиевна. Мои отец и мать. Настоящие отец и мать.

Их имена, которые я узнал впервые всего пятнадцать минут назад, еще горели в памяти черными чернилами на желтоватой бумаге.

Согласиться на предложение Червина теперь… это казалось не просто ложью. Это казалось предательством. Принять другого отца, даже номинально, ради выгоды, когда твои кровные родители погибли, пытаясь спасти тебя, и любили тебя, как писал Федор Семенович, больше собственной жизни.

Я почувствовал, как пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Но не позволил этой волне подняться выше солнечного сплетения. Посмотрел вниз и мысленно, очень отчетливо ощутил холодный, твердый контур ключа во внутреннем кармане куртки.

Потом вспомнил хруст той самой бумажки с абсурдной фразой. Вспомнил тон письма: «Если забыть уже не получается…» И вспомнил последнюю волю Звездного, переданную из небытия: стать настолько сильным, чтобы не прятаться.

Цепляться за только что обретенных и уже утраченных призраков прошлого, когда от следующего шага зависело все — и возможность стать сильнее, и шанс добраться до Вязьмы, и будущая возможность в том числе восстановить клан Ясеневых, — было непозволительной роскошью, на которую у меня не было ни права, ни ресурсов.

Я подавил вспышку внутреннего сопротивления.

Это будет просто маска. Инструмент для достижения цели. Роль, которую нужно сыграть, чтобы получить доступ к ресурсам. Ничего более.

Как я уже решил, когда обдумывал вопрос с фамилией, что бы ни было, а Ясеневым я останусь — этого никто не отнимет. Для себя. Для памяти. А для мира, для банды, для Червина я назовусь его сыном. Это была цена. И я был готов ее заплатить.

— Сколько? — спросил, отбросив все сомнения в тоне, сделав его сухим и деловым. — На сколько конкретно пилюль смогу рассчитывать? И за какой срок?

Червин, увидев, что я не отвергаю идею, а сразу перехожу к обсуждению условий, снова стал собранным и деловитым, как купец на торгах.

— Для начала, чтобы не вызывать лишних вопросов о расходах у бухгалтерии Ратникова, сотня плюс-минус. — Мои глаза против воли чуть расширились. Гриша Пудов за все время, с риском и трудом, добыл чуть больше десятка. Сто — это был совершенно другой масштаб. Другой уровень доступной энергии, другой темп роста. — Это возможно, если правильно все обставить. Если подать это не как «папа купил конфет», а как часть твоей подготовки к будущей роли в структуре Руки.

Сто пилюль. Мысль о таком количестве концентрированной энергии, готовой к усвоению, заставила кровь бежать быстрее, а разум прочистился. Это был мощный довод. Маскировка под сына превращалась в очень выгодную сделку.

Но одна мысль не давала покоя. Быть пешкой, даже очень хорошо обеспеченной, в чужой сложной игре мне не нравилось. Я хотел быть активным игроком, фигурой, которая сама может влиять на нее.

Пассивность равна смерти. Я это усвоил в лесу, сражаясь с Топтыгиным, усвоил на ринге. Нужно не просто брать, но и давать. И не просто выполнять поручения, а укреплять позицию того, кто дает ресурсы.

— Хорошо, — сказал я, принимая окончательное решение. — Я согласен на эту роль. Но прежде ответьте на один вопрос. Если я стану вашим «сыном» и потенциальным наследником в глазах всей банды… смогу ли я как-то помочь вам укрепить положение? Не хочу просто быть нахлебником, который пользуется статусом и ресурсами. Хочу сделать что-то конкретное, что усилит вас и ослабит Ратникова или его людей. Чтобы наше… партнерство было взаимным, а не односторонним милосердием с вашей стороны.

Червин замер, его густые брови медленно поползли вверх. Он явно не ожидал такого поворота, такой постановки вопроса от парня, который только что узнал о сложной внутренней кухне банды и, казалось бы, должен был думать только о том, как получить свое и не вляпаться.

— Ты хочешь… — он прокашлялся. — Ты хочешь не просто получить крышу и ресурсы, а вступить в эту игру? — в его голосе прозвучало откровенное любопытство, смешанное с настороженностью.

Наверняка он пытался понять, где тут блеф, где наивность, а где холодный расчет.

— Это логично, — намеренно повторил я его же любимое слово. — Если ваши позиции в банде станут крепче, если ваш авторитет вырастет, вы сможете обеспечить меня лучше. Без оглядки на Ратникова. Если же проиграете эту внутреннюю войну, я останусь ни с чем. А может, и хуже: с новым, враждебным ко мне главой банды, который будет знать о моем существовании, о наших договоренностях и, скорее всего, сочтет меня угрозой или обузой. Значит, нужно думать, как вам помочь.

Червин откинулся назад, снова потер подбородок ладонью.

— Укрепить мое положение? — Он хмыкнул коротко и сухо, будто услышал плоскую шутку. — Есть только один по-настоящему работающий способ, парень. И он не в интригах или точечных ударах. Ты должен стать сильнее. Настолько сильным, чтобы вся банда, от последнего лазутчика до седых ветеранов, глядя на тебя, видела не моего подобранного щенка, а нового, молодого зверя.

Он помолчал, видимо, формулируя мысль.

— Смотри, как оно есть. Сейчас я для них старый волк-вожак. Еще с зубами, еще помню все запахи троп, еще могу встать и порвать глотку любому, кто посмеет бросить вызов в лоб. Авторитет, заслуженный годами, никуда не делся. Но все, от последнего щенка, только что прибившегося к стае, до седых бойцов, которые прошли со мной огонь и воду, видят одну простую вещь: рана тяжела и скоро — через год, через два — придет время уступать тропу молодым. И логика стаи, инстинкт выживания подсказывает им: лучше заранее, пока не поздно, покориться новому вожаку. Ратникову. Так их шкура останется цела, и кусок с общего стола достанется побольше. Они просто следуют принципу, который сильнее любых личных симпатий.

Он говорил спокойно, без тени жалости к себе или осуждения к ним. Просто констатируя неумолимый закон жизни, о котором мне рассказывал еще Звездный. Кто сильнее — тот и прав.

— Но! — Его ладонь тяжело стукнула по столу. — Если у старого, раненого вожака вдруг появляется волчонок — его собственная плоть и кровь… И этот волчонок не жмется в стороне с поджатым хвостом, не ищет защиты, а с первого дня скалит молочные зубы на главного претендента. Бросает ему прямой вызов. Показывает всей стае, что в старом, израненном корне еще есть сок, и что из него растет новая, крепкая, ядреная поросль… Тогда многие, очень многие задумаются. Глубоко задумаются. Поддержать уходящего, но проверенного вожака, у которого есть сильный, перспективный наследник его крови, или броситься к тому, чья кровь им чужая и чьи обещания могут оказаться пустыми? Многие выберут кровь. Всегда в конечном счете выбирают кровь и преемственность, если есть хоть какой-то выбор. Значит, твоя задача, Александр, — стать тем самым волчонком, на которого они будут готовы делать ставку. Сильным настолько, чтобы внушать уважение. И бесстрашным настолько, чтобы внушать страх.

Сравнение с волками, со стаей, кольнуло где-то глубоко внутри, задев не зажившую до конца струну, что была связана с логовом в овраге, с умирающей волчицей, с Вирром. К тому же в словах Червина, в этой жестокой правде был смысл.

Я кивнул — медленно, усваивая эту новую, куда более сложную роль. Это уже не просто маска сына для отвода глаз. Это активная, агрессивная роль наследника в тихой, но смертельной войне за власть.

— Значит, нужно стать сильнее, — повторил я, формулируя для себя основную задачу. — И затем показать эту силу банде. Я сделаю что смогу. Для вас. И для себя.

— Верно, — подтвердил Червин, и в его взгляде мелькнуло одобрение. — Ты быстро схватываешь суть. Значит, план становится конкретным. Тебе в первую очередь нужны пилюли. Много. И уединение для интенсивных, безостановочных тренировок. Чтобы за короткий, очень короткий срок выжать из этого «топлива» максимум, совершить качественный скачок.

— Да, — кивнул я без колебаний. — Чем меньше посторонних глаз и отвлекающих факторов, тем лучше. Мне нужно погрузиться в процесс полностью.

— Квартиру я предоставлю. Свою личную. Я там почти не появляюсь — живу в основном здесь, в штабе. Она в тихом, почти глухом районе, недалеко от того самого старого кладбища, где мы только что были. Никто лишний носа не сунет. — Он потянулся к связке ключей, лежавшей на краю стола среди бумаг, снял с нее два ключа: один большой, старомодный, с массивной бородкой и зеленоватым налетом на металле, другой поменьше, никелированный. Положил их передо мной на столешницу. — Большой — от подъезда и от наружной двери. Замки старые, но надежные. Малый — от самой квартиры. Четвертый этаж, дверь напротив лестничной площадки. Окна выходят во двор-колодец, тихо. Первую партию пилюль я возьму со склада банды, потом посмотрим. Как только будут готовы, их доставят туда, в квартиру. Ты сможешь заниматься, не вылезая наружу неделями, если понадобится. Еду тоже будем подкидывать.

Это было больше, чем я рассчитывал. Собственное, надежное, охраняемое его авторитетом убежище в городе. Постоянный, гарантированный поток ключевого ресурса. Возможность полностью сконцентрироваться на росте, не тратя силы на выживание или на поиск денег для еды.

Я протянул руку и взял ключи.

— Но запомни, — голос Червина снова стал жестким, — это не навсегда. Как только у банды, особенно у людей Ратникова, начнут возникать закономерные, неизбежные вопросы — куда старик сливает ресурсы, почему скрывает какого-то непонятного парня от всех, что за секретные траты, — мне придется разыграть карту блудного сына. И разыграть ее громко. Представить тебя перед всеми. И там ты должен будешь показать себя. Показать характер. Хватку. Взгляд. Чтобы даже те, кто уже мысленно переметнулся на сторону племянника, глядя на тебя хотя бы на секунду задумались: «Черт возьми. Да из этого пацана, из этой породы, действительно может вырасти второй Червин или даже лучше!» Ударить в грязь лицом, струсить, показать слабину — будет нельзя. Потому что после такого провала мы оба потеряем все. Я — последние козыри и остатки авторитета. Ты — будущее, ресурсы и, скорее всего, жизнь. Ратников не оставит в живых сына и наследника своего врага. Ты для него станешь целью номер один.

Я сжал ключи в кулаке так, что металл впился в ладонь, оставляя четкие, болезненные отпечатки. Показать себя перед стаей волков, где каждый глаз будет оценивать меня как потенциальную добычу, угрозу или союзника.

Это был вызов. Но вызов, к которому я был готов. После леса и Зверей, после магического огня Топтыгина, после жестокости подпольных боев — это была просто новая арена. Да, ставки стали выше, но мне не нужно будет беспокоиться о них, если я продолжу побеждать.

— Хорошо. Когда придет время, когда вы решите, что настал момент, — я буду готов.