Принцесса Целльская

«СВЕТ МОЙ, ЗЕРКАЛЬЦЕ, СКАЖИ»

София Доротея удивлялась, как быстро она смирилась со своей новой жизнью. Не то чтобы она романтически влюбилась в мужа — вовсе нет. Она находила его довольно грубым и неотесанным; но суровое осознание того, что она не может получить всё, чего хочет, закалило ее, заставило открыть в своем характере твердость, которой никто — и менее всего она сама — не ожидал.

Ганновер сильно отличался от Целле — менее элегантный, но более расточительный. Нравы в Целле определялись Герцогом и его Герцогиней — верными супругами, жившими в совершенной гармонии, пока Георг Вильгельм внезапно не решил, что пора проявить власть в важном вопросе замужества дочери. Супружеская верность была там обычаем. Естественно, что двор Ганновера точно так же отражал мораль своего правителя. Эрнст Август, сластолюбец со своей официальной фавориткой и младшими наложницами сераля, задавал тон в Ганновере, как Георг Вильгельм и его Герцогиня — в Целле. С этим потрясением Софии Доротее пришлось столкнуться лицом к лицу.

Ее поражало, с каким равнодушием герцогиня София терпела неверность мужа; она не скрывала этого изумления, что, естественно, раздражало Герцогиню, которая всегда была рада указать на неосведомленность Софии Доротеи в обычаях ганноверского двора. Жизнь в Целле была простой, Георг Вильгельм и Элеонора постоянно жили en famille. В Ганновере все было иначе: здесь строго соблюдали старшинство, и Софии Доротее казалось, что поклониться кому-то, кто достоин лишь кивка, считалось большим преступлением, чем соблазнить чью-то жену или мужа.

Герцогиня София не могла забыть, что эта юная девушка — дочь ее старой соперницы, и делала всё возможное, чтобы уязвить ее.

Но, несмотря на эту враждебность, были и утешения, главным из которых стала молодежь — ее кузены и кузины.

Был Фридрих Август, года на четыре старше ее, который сказал ей, что жалеет, что не родился старшим сыном, чтобы жениться на ней; у него определенно было больше изящества в манерах, чем у его брата Георга Людвига — впрочем, меньше иметь было бы трудно. Был Максимилиан Вильгельм, примерно ее ровесник — юноша обаятельный и озорной, который с самого начала ясно дал понять, что готов быть ей другом. Кузина София Шарлотта была года на два младше и очень интересовалась нарядами, которые привезла с собой новая невестка. Карл Филипп тоже был дружелюбен, как и младшие — Кристиан и Эрнст.

Так, будучи единственным ребенком, София Доротея получила опыт жизни в большой семье — и это было приятно.

Впрочем, бывали времена, когда она тосковала по дому и готова была плакать, пока не уснет — и плакала бы, если бы не присутствие Георга Людвига. Иногда, оставшись наедине с Элеонорой фон Кнезебек, она проливала слезы, и они говорили о Целле, где все было так просто и при этом куда прекраснее; тогда София Доротея писала письмо матери, рассказывая, что справляется лучше, чем ожидала, и все же — как она мечтает быть с ней!

Но каждая неделя притупляла боль, и жизнь Ганновера накладывалась на воспоминания о Целле. Она ловила себя на том, что смеется над проделками Максимилиана или наслаждается завистью Софии Шарлотты.

Бывали дни, когда не происходило ничего особенного. Тогда она писала письма или делала записи в дневнике, ибо двумя ее любимыми развлечениями были сочинительство и наряды. Она подолгу не вставала с постели, и после того, как Георг Людвиг уходил, к ней являлась Элеонора фон Кнезебек; они часто беседовали о Целле, вместе занимались вышиванием, немного читали. И, разумеется, процедура одевания Софии Доротеи занимала немало времени. Она училась вписываться в рамки придворного этикета; к обеду она спускалась в сопровождении Элеоноры фон Кнезебек и пажа, указывающего путь, и занимала место во главе стола в соответствии со своим рангом, нередко удостаиваясь суровых взглядов свекрови за то, что улыбнулась кому-то, чей чин был недостаточно высок, чтобы заслужить улыбку супруги Принца Ганноверского.

Но маленькие оплошности, которые она совершала — обычно из-за чрезмерного дружелюбия к людям низкого звания, — располагали к ней большинство придворных. А после большой полуденной трапезы, когда она часто выезжала на прогулку в карете, она мило улыбалась людям, выходящим из домов, чтобы посмотреть, как она проезжает мимо; и если герцогиню Софию шокировала ее приветливость, то народ — нисколько.

Они приветствовали ее и проникались к ней любовью. Она была самым прелестным созданием, когда-либо появлявшимся при дворе, и никакие румяна и белила, столь щедро используемые так называемыми красавицами, не могли сравниться с ее естественным очарованием. Она была юна и свежа; она была элегантна и обворожительна. Дух ее укрепляло осознание того, что она может очаровывать этих людей так же, как подданных своего отца в Целле.

Когда она присоединялась к обществу в большом зале к ужину, она вела себя так безупречно, что даже герцогиня София не могла найти изъяна; она восхитительно танцевала и даже садилась играть в карты, что было здесь так популярно.

Все говорили, что Георг Людвиг не мог бы найти более очаровательной и подходящей жены.

Иногда двор переезжал в Херренхаузен — небольшой замок в сельской местности, расположенный посреди чудесного парка. Герцогиня София любила Херренхаузен и отправлялась туда при любой возможности; здесь был в моде французский обычай устраивать пасторали и фет-шампетр — праздничные сборища; и когда зима миновала, София Доротея стала принимать участие в этих увеселениях.

Напротив Альте Пале находился Лайнешлосс, где проводились самые важные церемонии, поскольку этот старый замок был более внушительным, чем Пале. Здесь у Софии Доротеи были свои покои, и именно здесь, с наступлением нового года, через несколько месяцев после свадьбы, она поняла, что ждет ребенка.

Глядя на липы и акации, которые весной делали берега реки Лайне столь прекрасными, она думала, что ее дитя наберет почки и расцветет вместе с ними, и что когда ребенок родится, она снова сможет стать счастливой.

Так София Доротея начала примиряться со своей новой жизнью.

Был человек, который наблюдал за успехами Софии Доротеи со сдавленной яростью. Клара, ныне баронесса фон Платен, испытала потрясение. Вначале она полагала, что у нее не возникнет трудностей с новобрачной. Глупая, легкомысленная девчонка — так она ее называла; несмышленое дитя, которое не думает ни о чем, кроме красивых тряпок и восхищения; у которой не хватит ума ублажить мужа, наследника Ганновера.

«Я скоро поставлю ее на место, — обещала себе Клара. — Мария вернется, и все будет как прежде».

Но девушка оказалась не такой, какой виделась. Во-первых, она получила прекрасное образование под надзором матери и была куда более сведуща в языках и искусствах, чем Клара могла когда-либо надеяться стать.

«И какой от них толк? — спрашивала Клара. — Я могла бы показать ей вещи, о существовании которых она и не мечтала».

Клара смеялась над собственными мыслями. Она ведьма, говорил Эрнст Август. Она была так искусна в науке любви, как ни одна другая женщина, которую он знал, — ни во Франции, ни в Италии. Она всегда могла его удивить. Так она удерживала его.

Если он обвинял ее в неверности, она парировала:

— Ну, а как мне практиковаться, чтобы быть совершенной для тебя, если я не могу использовать других?

И это его забавляло. Эрнст Август мог простить любого, кто его забавлял. Кроме того, он был слишком светским человеком, чтобы ожидать верности от такой искусной женщины, как Клара.

Клара держала двор в своих руках. Клара могла приказывать и править. По крайней мере, так она полагала.

Она сказала:

— Мария чахнет от желания вернуться ко двору. Несправедливо держать ее вдали.

— В договоре было прописано, что она должна быть изгнана.

— Ну, она и была изгнана. Пусть теперь вернется.

— Невозможно, дорогая. Кроме того, это было бы едва ли справедливо по отношению к Принцессе.

Справедливо по отношению к Принцессе! При чем тут это! Она хотела этого, а ей отказывали, потому что это будет несправедливо к Принцессе!

— Она и сама за себя постоит.

— Позже — да, но она прелестное создание, и, кажется, начинает привыкать.

— Бедный Георг Людвиг. Он хочет вернуть Марию. В конце концов, у тебя есть сестра Марии. Неужели ты лишишь его забавы?

— По правде говоря, Клара, мне кажется, ему начинает нравиться жена.

— Но Мария развлекала его! Мария знает, как угодить мужчине. Неужто ты думаешь, что дочь Мадам Святоши была воспитана для этого?

— Нет, не думаю. Но мне нравится видеть ее более счастливой. Она хорошенькая.

Он улыбался почти нежно. Вот что зажгло сигналы тревоги.

Значит, он тоже немного увлекся свежим очарованием юной невесты! Кларе придется быть очень осторожной. Она знала, что пока бесполезно заводить разговоры о возвращении Марии.

Теперь она была богатой женщиной, ибо ее новый титул принес с собой поместья, а Эрнст Август был щедр к той, кто помог устроить брак с Целле. Барон фон Платен был полезным человеком; он был не только абсолютно покладистым мужем, но и умел делать то, что ему велят — то есть то, что велели ему Клара и Эрнст Август. Такого министра стоило беречь. Кроме того, было удобно вознаграждать Клару столь респектабельным образом через ее мужа. Естественно, новообретенным состоянием распоряжалась Клара, и она купила дом между Ганновером и Херренхаузеном, который назвала Монплезир. Она расширила его и устраивала там столь пышные приемы, что переманивала многих светских людей из самого двора.

Эрнст Август наблюдал за этим с веселостью и часто бывал гостем в Монплезире.

Именно во время пребывания в Монплезире она впервые осознала, каких успехов добилась София Доротея. Она поощряла свою служанку в Монплезире, девушку по имени Ильза, говорить с ней свободно, ибо так узнавала настроения и секреты, которые нелегко было бы выведать иначе, хотя шпионы у нее были повсюду.

Сама Ильза была миловидной молодой особой, наслаждалась своим положением и часто получала награду за откровенность.

Но Ильза совершила ошибку.

В Лайнешлоссе состоялся бал, на котором присутствовали и Клара, и София Доротея. София Доротея, изображавшая на этом балу Весну, была одета в простое облегающее платье из зеленого шелка, с цветами в волосах вместо драгоценностей. Клара была великолепна в образе богини Изобилия: сверкающие камни, жемчуг, расшитый по платью невероятной роскоши.

Она хотела услышать, что говорили о бале и какие комментарии вызвала пышность ее наряда.

Ильза рассказала ей, что слышала, будто такого платья в Ганновере еще не видывали. Это был самый роскошный наряд на балу.

— А что говорили о Софии Доротее?

О, о ней говорили, что она была прелестнейшей из всех женщин и что это просто чудо — как она может быть такой красивой, имея на себе лишь цветы и кусок зеленого шелка.

Клара поняла скрытый смысл этих слов. Она замахнулась и нанесла изумленной Ильзе хлесткую пощечину, от которой та пошатнулась.

— Но, баронесса, вы же велели... говорить правду...

— Правду. Ты хочешь сказать мне, что эта девчонка в своем дурацком зеленом шелке была красивее меня в моем платье? Ты хоть знаешь, сколько стоило это платье, девка?

— Да, баронесса, я знаю… но вы сами спросили, что они говорили, и они сказали, что она такая свежая и юная, и что Весна была красивее, чем… чем…

— Чем что?

— Я не помню, баронесса… только то, что Весна была красивее.

— Убирайся прочь, пока я не спустила с тебя шкуру! — вскричала Клара.

Когда девчонка ушла, она встала перед зеркалом, кусая губы. Какой толк притворяться? Посмотри на этот поплывший овал… посмотри на эти «гусиные лапки» вокруг глаз — посмотри, какая она желтая без румян! Нельзя прожить такую жизнь, как она, и остаться свежей, как весна. В любом случае, девчонке всего семнадцать. Как она может надеяться соперничать?

Прищурившись, она увидела лицо Эрнста Августа, расслабленное, почти нежное. «Мне нравится видеть ее более счастливой. Она хорошенькая…»

И он не позволил Кларе вернуть Марию.

Было время, когда на придворном балу ни у кого не было глаз ни для кого, кроме нее. В те дни она была королевой — и она никому не уступит свое место. Подумать только, эта девчонка… этот ребенок… ничего не знающий об отношениях мужчин и женщин, приходит и узурпирует ее место только потому, что у нее свежее хорошенькое личико и она нахваталась французских манер!

Ну, она еще посмотрит.

В данный момент София Доротея была беременна. Скоро она не сможет танцевать на балах. Ей придется сидеть в своих покоях и думать о ребенке. Тогда баронесса Клара вернет себе прежнее положение. Но это может быть лишь временной победой.

Ей нужно быть начеку; придется строить планы насчет мадам Софии Доротеи, если та продолжит и после рождения ребенка пытаться стать королевой Ганновера.

Пока же можно немного расслабиться. Но нужно быть осторожной. Никто не должен знать, как она ненавидит эту молодую женщину.

Теперь навязчивой идеей Клары стало затмить Софию Доротею. Приемы, которые она давала в Монплезире, стали еще более роскошными; если она обнаруживала, что некие люди сильно восхищаются Софией Доротеей, она старалась пригласить их в Монплезир именно тогда, когда знала, что София Доротея устраивает прием у себя. Многие усвоили, что обижать Клару неразумно, а София Доротея не станет их винить, если у них уже есть приглашение; София Доротея, как они заметили, обладала мягким нравом; она не пыталась постоянно напоминать им о своей важности; ее ранг сидел на ней с изяществом. Не то что на Кларе.

Платья Клары становились все более вызывающими. Она часами просиживала со своими женщинами перед зеркалом и появлялась при дворе по меньшей мере самой ярко одетой женщиной.

Она изучала себя в поисках признаков старения. Ее тело всегда было большим козырем, чем лицо. Оно все еще было прекрасно, даже после родов; а у нее было двое детей. Втайне она не была уверена, кто их отец. Это мог быть Эрнст Август или один из пажей, которого она возжелала как-то днем и призвала в свою спальню. Это не имело особого значения, ибо барон фон Платен, этот покладистейший из мужей, услужливо признал отцовство. Но суть в том, что роды не улучшают фигуру, а Клара всегда была склонна к желтизне лица.

Она ежедневно принимала ванны из молока, и поскольку желала прослыть в народе щедрой и добродетельной, позволяла раздавать молоко, в котором купалась, беднякам — вместе с хлебом.

Она любила подолгу нежиться в молочной ванне, ибо чувствовала: чем дольше она там остается, тем белее станет ее кожа; и однажды, лежа и планируя, какое платье надеть, чтобы затмить Софию Доротею, она позвала Ильзу, но девушка не пришла. Клара встала, накинула пеньюар и прошла в смежную комнату. Дверь в сад была открыта, и то, что она увидела, привело ее в ужас. Эрнст Август склонился над Ильзой, сидевшей под деревом, и говорил с ней весьма доверительно, положив руку ей на плечо; он улыбался — и Ильза тоже.

«Видит Бог! — подумала Клара. — Моя собственная горничная!»

Она шагнула в сад, сдерживая ярость на ходу.

— Надеюсь, я не заставила Ваше Высочество ждать?

Эрнст Август обернулся и улыбнулся ей. Но недостаточно быстро. Она увидела похоть в его глазах. К Ильзе! Что могла предложить эта маленькая потаскушка? Молодость! Вот ответ. Молодость! Она была одержима молодостью с тех пор, как о ней столь вопиюще напомнило это создание из Целле.

Неудивительно, что Ильза в последнее время так дерзила, рассказывая ей, как люди сочли просто одетую Софию Доротею красивее великолепной Платен.

Так… значит, Ильза пыталась занять ее место? Она ей покажет!

Холодно она велела девчонке пойти и принести освежающие напитки для Его Высочества; Ильза повиновалась словно во сне. Затем Клара повела Эрнста Августа в спальню и занялась с ним дикой любовью, чтобы напомнить ему: он никогда не найдет никого столь же искусного, как она.

Она позаботилась о том, чтобы Ильза принесла им напитки, пока они были в постели — это было предупреждением для Ильзы.

Когда он ушел, она послала за девчонкой, которая, возможно, обманывала себя тем, что госпожа не заметила ее двуличия.

— Иди сюда, потаскуха, — сказала Клара.

Затем она схватила дрожащую Ильзу за волосы, швырнула поперек кровати и била до тех пор, пока девушка не взмолилась о пощаде.

— Пощады! — вскричала Клара. — Какой пощады ты ждешь? Как далеко все зашло? Тебе лучше сказать правду.

— Ничего не было, баронесса. Ничего. Он заметил меня впервые сегодня днем и заговорил. Это потому что он ждал вас.

— И ты не пришла сказать мне, что он здесь?

— Он велел мне немного подождать.

— Понимаю, и за это время…

— Вы вышли, баронесса.

— Вовремя! — рассмеялась Клара. — Ступай в свою комнату, девка, и сиди там. Не смей выходить, пока я не разрешу.

Ильза не стала мешкать и убежала. Она пыталась уверить себя, что случай не важен. Просто вспышки гнева баронессы стали чаще и яростнее теперь, когда ее больше не считали первой красавицей двора. Эрнст Август дал понять, что она ему понравилась. Это хорошо. Несомненно, это ненадолго, но даже так — очень неплохо. Посмотрите на Эстер! Хоть та и возвращалась снова и снова. Почему не Ильза?

Гнев баронессы пройдет. Но она прекрасно знала, что Эрнст Август то и дело берет себе девушек; это не меняло его отношений с баронессой.

Пока Ильза размышляла таким образом, в дверях появился гвардеец.

— В чем дело? — вскрикнула она.

— Фройляйн, — сказал он ей, — у меня приказ арестовать вас. Следуйте за мной.

По приказу баронессы Ильзу препроводили в тюрьму.

Гвардейцу было жаль такую хорошенькую девушку, как Ильза. Бедняжка казалась совершенно ошеломленной; это был такой резкий переход от великолепия Монплезира к прядильному дому тюрьмы.

Она все повторяла: «Я невиновна… невиновна…» И ему захотелось сделать что-нибудь, чтобы утешить ее.

Он воспользовался случаем заговорить с ней на следующий день после того, как ее доставили, пока охранял женщин за пряжей.

— Что ты натворила? — спросил он.

— Я ничего не сделала… ничего… Герцог остановился и заговорил со мной в саду, вот и все. А она нас увидела…

Гвардеец кивнул. Он слышал истории о безжалостной баронессе фон Платен.

— Ты ему приглянулась, а? Что ж, ты могла бы послать ему весточку, рассказав, куда тебя привела его небольшая болтовня. Его нет в Ганновере пару недель… но когда он вернется…

— Пару недель! — вскричала Ильза. — Неужели я должна терпеть это пару недель… когда я ничего не сделала… когда не было суда… просто потому, что баронесса ненавидит всех, кто моложе ее?

— Не думаю, что она хотела бы, чтобы он узнал, что она упекла тебя сюда.

Он посмотрел на нее; хорошенькая девчонка; но долго она такой не останется, если задержится здесь, а он хотел бы оказать ей услугу.

— Предоставь это мне, — сказал он и подмигнул. Он удалился с важным видом; ему нравилось чувствовать, что он замешан в интриге.

До Клары дошли слухи, что ее служанка Ильза собирается подать прошение Эрнсту Августу, объясняя, что была заключена в тюрьму несправедливо.

Клара погрузилась в раздумья. До сих пор ей удавалось вертеть Эрнстом Августом как угодно, но он отказался позволить Марии вернуться и проявлял определенную симпатию к Софии Доротее. Несомненно, с возрастом он все больше тяготел к молодым женщинам — привычка, полагала она, вполне естественная; но это означало, что ей следует быть осторожнее. Что касается Ильзы, Клара поняла, что погорячилась. Ей следовало сдержать гнев и тихо избавиться от девчонки, отослав ее туда, где Эрнст Август никогда бы ее больше не увидел, и на этом дело бы кончилось. Во всем виновата София Доротея, чей приезд все изменил и породил это поклонение молодости в восприимчивом Эрнсте Августе. Что ж, теперь нужно покончить с делом Ильзы окончательно; она не хотела, чтобы девица подавала прошения Эрнсту Августу, который должен как можно скорее забыть, что вообще видел это создание.

Действовать нужно было немедленно.

В тот же день она приказала, чтобы Ильзу, как женщину непотребного поведения, с позором выставили из Ганновера. В итоге несчастную девушку забрали из тюрьмы и под звуки нестройной, режущей слух музыки провели маршем по улицам прочь из города — чтобы она никогда более не вернулась, согласно обычаю, существовавшему долгие годы.

Ильза не могла поверить, что это происходит с ней; сбитая с толку и испуганная, она не знала, куда идти. Спотыкаясь на ходу, она осознавала, какой дурой была, навлекая на себя гнев баронессы фон Платен.

Измученная, разочарованная и почти желающая смерти, она наконец добралась до какого-то крестьянского дома, где вымолила еду и ночлег. Их предоставили в обмен на работу; там она и осталась на время, размышляя, что делать дальше.

Наступил октябрь, и Доротея в своих покоях ждала рождения ребенка; прошел год и месяц с того дня рождения, когда ее жизнь так круто переменилась, и теперь, если у нее родится дитя — здоровое дитя, которому она сможет посвятить себя, — она мало о чем будет жалеть.

Элеонора фон Кнезебек была с ней; герцогиня Целльская уже ехала в Ганновер; герцог Эрнст Август прислал подарки и передал, что ожидает счастливого события с огромным нетерпением; даже суровая герцогиня София, возвращаясь в Ганновер из Херренхаузена, выразила одобрение столь скорому обещанию появления наследника.

— О, Кнезебек, — сказала она, — к Ганноверу привыкаешь.

— Значит, можно привыкнуть ко всему.

— Моя матушка скоро должна быть здесь.

— Будь ее воля, она была бы здесь постоянно.

— Кроме тех случаев, когда я наношу визиты в Целле. О, Элеонора, мне немного страшно. Как думаешь, это очень больно?

— Но все скоро закончится, и только представьте... у вас будет свой малыш.

Они вместе рассмеялись, и София Доротея подошла к зеркалу, опираясь на фройляйн фон Кнезебек; они сравнили ее нынешнее состояние с тем сильфидным образом, что предстал перед ними в то утро дня рождения, когда она узнала, что станет невестой Ганновера.

Это больше не казалось трагедией, и они говорили об этом до тех пор, пока Софии Доротее не показалось, что начались схватки, и всполошившаяся фройляйн фон Кнезебек не поспешила созвать женщин.

София Доротея откинулась на подушки без сил, но сознавала царившее в спальне волнение.

— Мальчик, — говорили вокруг. — Здоровый мальчик.

— Родная моя! — Это была мать у ее постели.

— Маман, так вы здесь?

— Да, моя дорогая. Я все время была здесь. Ты молодец, все прошло хорошо, и у тебя чудесный мальчик.

— Я хочу его видеть.

— И ты его увидишь.

София Доротея держала его на руках, и герцогине Элеоноре она казалась ребенком с куклой — ее драгоценная дочь, сама ставшая матерью. Это казалось невероятным и все же делало ее такой счастливой. Партия с Ганновером оказалась не столь уж трагичной; Георг Вильгельм постоянно твердил ей об этом; они примирились, но она никогда не забудет его суровости к дочери и не сможет полностью вернуться к прежней счастливой жизни. Вся ее жизнь теперь была сосредоточена вокруг дочери.

В спальню входили и другие. Эрнст Август был здесь с герцогиней Софией и, конечно же, первым министром Платеном и его женой. В истории, которые рассказывали об этой женщине, было трудно поверить в такие моменты, когда Баронесса держалась на почтительном расстоянии от герцогини Софии и вела себя так, словно была всего лишь ее исполнительной фрейлиной. Умная женщина. Элеонора была бы крайне встревожена, будь та любовницей Георга Людвига, а не его отца. Но Георг Людвиг вел себя как хороший муж. Несомненно, были мелкие измены — служанка тут и там (они, безусловно, весьма в его вкусе), — но, по крайней мере, от Софии Доротеи не требовали сносить унижение, видя, как другую женщину возвышают над ней. Впрочем, Георг Людвиг оставался таким же грубым, как и прежде; манеры его были ужасающи, и, не считая любви к музыке — что, казалось, было присуще всем немцам, — он не ценил прекрасных сторон жизни. И все же он вел себя так, как они и не смели надеяться; и, конечно, это возымело действие на Софию Доротею.

Эрнст Август, казалось, искренне полюбил невестку, а Георг Людвиг расхаживал с важным видом, гордый своей новой значимостью.

Георг Вильгельм был в восторге от такого положения дел, и его ласковые глаза постоянно говорили жене: «Я же тебе говорил».

Крестины стали пышным событием, и выбор имени для младенца казался удачным — Георг Август, в честь Георга Вильгельма и Эрнста Августа, двух его дедов.

Герцогиня Элеонора оставалась с дочерью до окончания крестин, и перед ее отъездом было условлено о визите в Целле.

***

Эрнст Август удивился, когда один из слуг попросил разрешения передать ему бумагу лично в руки. Документы обычно попадали к нему иным путем, и, прежде чем прикоснуться к листку, он спросил, откуда тот взялся.

— Его передала одному из слуг бедная женщина, Ваше Высочество. Она сказала, что вы вспомните ее и поможете, если узнаете о ее беде.

— Я посмотрю как-нибудь на досуге.

Открыв письмо, он обнаружил, что оно от женщины, которая когда-то была служанкой Клары. Он с трудом мог вспомнить, как она выглядела, но в памяти что-то смутно шевельнулось. Он видел ее в саду Клары в Монплезире однажды и говорил с ней. Да, у него были на нее виды, ибо она была хорошеньким созданием. Потом вышла Клара и застала их вместе. Он припоминал это весьма смутно.

Значит, Клара уволила девушку со службы из-за этого; более того, она заключила ее в тюрьму на какое-то время, а позже приказала с позором изгнать из Ганновера. Довольно крутые меры за небольшую многообещающую беседу. Что стряслось с Кларой? Раньше она никогда не возражала против его маленьких шалостей, потому что знала: он прекрасно понимает, что другой такой женщины, как она, нет в Ганновере — а возможно, и в мире. Однако с этой девушкой она обошлась довольно скверно. Интересно почему? Было ли в ней что-то особенное?

Он обдумал прошение. Она молила о помощи. Она была без гроша; сейчас она работала батрачкой на каком-то хуторе. Не даст ли он ей позволения вернуться в Ганновер и, возможно, подыщет ей какое-нибудь скромное место во дворце?

Он размышлял.

Должно быть, она была хорошенькой, иначе он бы ее не заметил, но как он ни старался, он не мог вспомнить ее лица. Вокруг было полно привлекательных девушек — и что скажет Клара, если он вернет эту обратно? Будут неприятности.

Ему не нужны были неприятности — как не нужна была и девица, чьего лица он не мог вспомнить.

Он принял решение: ей следует выделить небольшую сумму денег.

Он распорядился отправить ей деньги с предупреждением, что ей благоразумнее не возвращаться в Ганновер.

***

После рождения ребенка Георг Людвиг сблизился с женой. Дитя стало узами между ними; они оба так гордились им. Эрнст Август тоже был частым гостем в детской; заставая там невестку, он останавливался и болтал с ней о будущем ребенка.

Он проникался к ней все большей и большей симпатией. Ее красота была так притягательна. Его жена могла сколько угодно распинаться по поводу «этого куска грязи», как она называла герцогиню Элеонору, но жена Георга Вильгельма знала, как воспитать девушку, и, более того, та унаследовала красоту матери. Как ценитель женских прелестей, Эрнст Август не мог не впечатлиться прелестями Софии Доротеи; а тот факт, что родство с ней делало ее недосягаемой для любовных приключений, скорее усиливал, нежели умалял его восхищение.

Растущее уважение и привязанность Герцога к невестке не остались незамеченными — и, разумеется, Клара знала об этом.

Принимая ежедневные молочные ванны, сидя за туалетным столиком, она оценивала свои прелести, и страх, что они увядают, отнюдь не улучшал ее нрава; она строила злобные козни, мечтая о падении Софии Доротеи, но не могла воплотить их в жизнь. Самым возмутительным в этой ситуации было не столько отношение Эрнста Августа к девушке, сколько отношение Георга Людвига, а также ее собственная неспособность вернуть Марию ко двору. Если бы она могла подсунуть Георгу Людвигу любовницу, которой могла бы управлять, София Доротея была бы так унижена, что в кратчайшие сроки сбежала бы назад в Целле к мамочке.

Но Георг Людвиг оставался почти верным мужем, чьи мелкие интрижки не имели значения; а Эрнст Август с каждым днем все больше привязывался к своей очаровательной невестке. До нее дошли слухи, что эта тварь, Ильза, писала ему, и хотя он послал ей какой-то мелкий подарок, он посоветовал ей не возвращаться в Ганновер. Победа, пусть и маленькая. Но достаточная, чтобы показать: Эрнст Август все еще питает к ней уважение, и если она будет осторожна, то удержит свое место. Но осторожность необходима.

Она делала все возможное, чтобы отравить ум Софии Шарлотты, единственной сестры Георга Людвига, настроив ее против Софии Доротеи. Это было нетрудно, ибо для юной девицы столь же мучительно, как и для взрослой женщины, видеть, что ее постоянно сравнивают с другой не в ее пользу. София Шарлотта была готова вести себя с невесткой весьма неприятно, поскольку сильно ревновала к ней. София Доротея, которая была весьма импульсивна — что Клара отмечала с ликованием, — совершенно ясно выказывала неприязнь к золовке; и вражда между ними росла.

«Еще один враг, — думала Клара. — Очень скоро я верну Марию, и тогда посмотрим. Один за другим они отвернутся от нее, а потом она совершит какую-нибудь неосторожность — ибо она неосторожна. Это было видно невооруженным глазом».

Но затем София Шарлотта вышла замуж за Курфюрста Бранденбургского — блестящая партия, которая обрадовала ее родителей больше, чем саму Софию Шарлотту; и это означало, что после пышных празднеств она покинула Ганновер.

Одним врагом меньше. Георг Людвиг отправился в армию, и в Ганновере установился новый порядок. София Доротея проводила много времени с сыном, жила тихо, изредка навещая Целле или принимая родителей у себя.

Эрнст Август, который всегда любил путешествовать — и, получив после свадьбы с Целле доступ к огромному состоянию Софии Доротеи, мог себе это позволить, — решил снова посетить Италию. Герцогиня София была вполне способна управлять в его отсутствие; и она была очень рада такой возможности.

Итак, Эрнст Август отбыл из Ганновера в Венецию в сопровождении четы Платенов, других друзей и нескольких министров, в то время как герцогиня София осталась в Херренхаузене, чтобы править оттуда. София Доротея безраздельно царила в Альте Пале или, когда давала приемы, в Лайнешлоссе. Визиты в Целле стали частыми как никогда; и жизнь была воистину весьма сносной.

Однажды София Доротея сидела в своих покоях и писала матери, когда в комнату вбежала Элеонора фон Кнезебек, чтобы сообщить о прибытии гонцов из Венеции.

— Что ж, — безмятежно отозвалась София Доротея, — сомневаюсь, что это касается нас.

— Полагаю, среди них есть какая-то важная персона.

— Кто? — с тревогой спросила София Доротея.

— Не Герцог... и не эта женщина, Платен. Можете быть уверены: один без другого здесь не появится.

— Герцогиня принимает их?

— Да, но она будет ждать, что вы тоже появитесь.

В этот момент в дверь поскреблись, и один из пажей объявил, что в Ганновер из Венеции прибыли генерал и мадам Ильтен, и герцогиня София знает, что Кронпринцесса пожелает их поприветствовать.

— Что ж, — сказала София Доротея, когда паж удалился, — теперь, возможно, у нас будет немного веселья в Лайнешлоссе или даже в Херренхаузене.

И она спустилась поприветствовать генерала и его супругу.

Услышав новости, которые они привезли, она сначала изумилась, а затем пришла в восторг.

Герцог Эрнст Август полагал, что ей, должно быть, одиноко в Ганновере в отсутствие большей части двора и что она нуждается в небольшом отдыхе. Он желал, чтобы она немедленно приготовилась покинуть Ганновер в компании генерала и его жены и приехала в Италию, где он будет счастлив ее видеть. Была и другая причина, по которой он хотел ее присутствия: Георг Людвиг прибыл из армии и, естественно, будет жаждать увидеть жену.

Она никогда прежде не уезжала далеко от Целле или Ганновера, и перспектива посетить чужой город, к тому же слывущий таким прекрасным и романтичным, как Венеция, волновала ее.

Она обернулась и обняла Элеонору фон Кнезебек.

— Что ты смотришь так мрачно? Конечно же, ты поедешь со мной!

Она бросилась в лихорадку сборов. Какие платья ей понадобятся! Какие драгоценности!

Но когда первое возбуждение немного улеглось, она подумала о менее приятной стороне этого приключения. Ей придется оставить ребенка в Ганновере, она будет далеко от матери, и предстоит воссоединение с Георгом Людвигом; она вспомнила, что прошел почти год с тех пор, как она видела его в последний раз.

София Доротея открывала для себя не только Венецию, но и саму себя. Она была создана для веселья. Как же отличался этот город — группа островов, восстающих из моря, — от Ганновера. Погода стояла мягкая; каждый день она просыпалась и видела солнце, купающее здания в золотом свете — обычно это случалось в полдень, ибо она ложилась поздно после балов и банкетов, которые свекор давал в своем палаццо на Гранд-канале.

Как волновали ее все эти экзотические виды! Она с восторгом взирала на мраморные дворцы у кромки воды, на гондолы, скользящие по Гранд-каналу, на Риальто, где не раз, в масках и скрывающих фигуру плащах, они с Элеонорой фон Кнезебек бродили вдвоем.

Эрнст Август был в восторге от ее оживления.

— Дорогая моя, — говорил он, — мне кажется, я вижу все это впервые твоими свежими юными глазами. Я и не знал, насколько пресытился.

Он хотел, чтобы она была с ним как можно чаще — его почетная маленькая гостья.

Клара внимательно наблюдала. Ей скоро придется действовать против мадам Софии Доротеи. Она наслаждалась Венецией, пока не приехала девчонка, ведь Венеция — город приключений. У нее были венецианские любовники, и будут еще. Каждый день сулил новые волнения; и вот теперь эта девчонка восхищает Эрнста Августа своим наивным удовольствием от чужеземных мест!

Она со злорадством заметила, что возобновившиеся отношения между мужем и женой были натянутыми. Они никогда не отличались страстной преданностью, скорее — компромиссом; но теперь они оба стали старше (Софии Доротее, должно быть, девятнадцать), и компромисса было недостаточно. Георг Людвиг вернулся из армии, где, несомненно, предавался множеству скабрезных похождений, и стал еще грубее, чем до отъезда; что до Софии Доротеи, она провела год, свободная от его нежеланных объятий, и теперь выказывала к ним еще меньше склонности, чем прежде. Она стала не менее, а более разборчивой.

Георг Людвиг часто выглядел угрюмым, когда его взгляд останавливался на жене. Она, несомненно, была прелестна, но он не ценил красоту такого рода. Прекрасные полотна во дворцах и архитектура мало что значили для него. Это были просто картинки и здания; а очарование площади Сан-Марко заключалось исключительно в возможности найти там доступную женщину.

София Доротея была иной. Чего еще можно было ожидать от той, кого воспитала культурная герцогиня Целльская? Она глубоко чувствовала красоту Венеции, но в то же время была готова броситься со всем своим недавно пробудившимся юношеским задором в наслаждение жизнью, доселе ей неведомой.

Карнавал был в самом разгаре. София Доротея расцвела от охватившего её восторга. Эрнст Август накупил ей венецианских платьев и украшений, ибо хотел, чтобы все оценили красоту его невестки. «Почему бы и нет, — думала Клара, — ведь тратил он её же деньги, хотя никто бы этого не подумал, столь великодушно он одаривал её и столь очаровательно и с такой благодарностью принимала дары София Доротея».

Клара заметила, что София Доротея отчасти кокетка. И почему бы нет? Венецианцы были искушены в искусстве лести — о чем Георг Людвиг никогда и не слыхивал. Эта сложная прелюдия флирта и заигрывания была ему неведома, и София Доротея, естественно, находила её столь же волнующей, как и все остальные новинки, что она познавала.

«Возможно, — размышляла Клара, — удастся привести Софию Доротею к падению с помощью любовника».

Пока она обдумывала это, Георгу Людвигу пришлось отбыть в Неаполь, а Эрнст Август решил, что прежде чем сам вернется в Ганновер, чего вскоре требовали государственные дела, он хотел бы показать невестке Рим.

Так, пока Георг Людвиг ехал в Неаполь, Эрнст Август со своей свитой отправился в Рим.

София Доротея нашла Рим столь же увлекательным, как и Венецию, и Эрнст Август с огромным удовольствием показывал ей этот город. Клара взирала на это с отвращением. Он был словно мальчишка, разъезжая в своей великолепной карете по улицам с взволнованной невесткой подле себя. Разумеется, эта роль была второстепенной в нынешней жизни Эрнста Августа. Он должен был устраивать пышные приемы, где бы ни находился — а после свадьбы с Целле у него были на это деньги. Он прибыл в Италию по государственным делам, естественно, и договорился, что отряды его солдат будут служить венецианцам; он заломил высокую цену, ибо ганноверская армия имела хорошую репутацию; теперь он чувствовал себя при деньгах, а он всегда был человеком, который, имея средства, любил их тратить.

Так что приемы, которые он давал в Риме, были ничуть не менее пышными, чем в Венеции, и у Клары была масса возможностей опробовать небольшой эксперимент, который она задумала ради падения девицы, занимавшей её мысли слишком часто, чтобы она могла спать спокойно.

Не было сомнений, что самой обожаемой женщиной в свите из Ганновера была Кронпринцесса София Доротея, и никакие роскошные, усыпанные драгоценностями платья и притирания Клары не могли этого изменить.

В Риме в то время находился один мужчина — не особенно молодой, ибо ему, должно быть, приближалось к сорока, — известный своей разгульной жизнью; он был невероятно богат и проводил время, переходя от одного приключения — по большей части любовного — к другому. Но в то же время его остроумие и храбрость стали легендой.

Клара, танцуя с ним на одном из балов Эрнста Августа, с внутренней злобой заметила, что, хотя он и расточал ей изысканные комплименты и, возможно, был бы готов провести с ней несколько ночных часов, если бы она настояла, внимание его было не с ней. Он мог бы обмануть других своими пылкими взглядами и льстивыми речами, но она была столь же искусна в этом ремесле, как и он, и её нельзя было провести.

Внимание было приковано к другой, и она могла догадаться, к кому именно.

— Вы заметили нашу маленькую красавицу, — сказала она.

Он ответил:

— Как вы, должно быть, счастливы иметь столь очаровательное создание при своем дворе.

— Естественно, — ответила Клара. — Нам всем доставляет огромное удовольствие просто смотреть на это прелестное создание.

— Такая свежая… настоящая весталка.

— О, она мать, так что едва ли подходит под это описание. Видели ли вы когда-нибудь кого-то столь самозабвенно радостного?

— Редко.

— Вы еще не знакомы с ней?

— Это удовольствие я приберегаю для себя.

— Вам не следует откладывать это надолго. Герцог может решить, что нам пора возвращаться в Ганновер.

— Это было бы катастрофой. Лишиться вашего общества…

— И так и не открыть для себя прелестей общества Принцессы.

— Вы меня пугаете. Никогда еще я так остро не ощущал бег времени.

— Пойдемте, я представлю вас ей.

— Почему вы так добры ко мне?

Его глаза, привлекательно окруженные морщинками — первыми признаками чересчур веселой жизни, — улыбались ей. Они поняли друг друга. Та, что была прекраснейшей, больше таковой не являлась; она не могла скрыть от него тот факт, что ненавидит соперницу. Чего она хотела? Чтобы свежая юная красота была осквернена! Он был уверен — его бесконечный опыт помогал в этом умозаключении, — что у Софии Доротеи никогда прежде не было любовника. Мужа едва ли можно было так назвать. Очаровательная Принцесса была не пробуждена… физически; а когда проснется, станет еще более чарующей.

Ревнивая Клара предлагала ему изысканную задачу — открыть этому восхитительному созданию тайны любви. А он всегда был готов принять вызов.

— Как восхитительно вы танцуете! Я мог бы поклясться, что вы учились во Франции.

— Моя матушка была француженкой.

— Значит, вы отчасти француженка. Неудивительно, что меня потянуло к вам.

— Возможно, моя матушка знает вас. Она знала большинство знатных семей своей страны.

— Боже упаси.

Он возвел очи к потолку, и София Доротея рассмеялась, делая несколько танцевальных па от него и возвращаясь, как того требовал танец, чтобы вложить свою руку в его.

— Неужто у вас столь ужасная репутация?

— Совершенно ужасная. Если бы ваша матушка знала, что ваша рука сейчас в моей, она выслала бы гвардию Целле, чтобы арестовать меня.

— Она бы ничего подобного не сделала. Она пригласила бы вас в Целле, чтобы проверить, так ли вы порочны, как ваша репутация.

— Тогда я смог бы сказать ей, что, встретив её прекрасную дочь, я вступил на путь исправления.

— Так я оказываю на вас такое влияние?

— Самым тонким образом.

— Прошу, объяснитесь.

— Всю жизнь я порхал от одного приключения к другому, в поисках… теперь я знаю, в вечных поисках.

— В поисках чего?

— Того, что было целью странствий каждого рыцаря: Святого Грааля.

Она снова рассмеялась, весело, по-юношески — невинно, подумал он; а невинность была качеством столь притягательным именно потому, что её так хотелось разрушить.

— Месье де Лассе, — сказала она, — меня удивляет, что вы ищете Святой Грааль.

— Это символ, — ответил он. — Он означает Совершенство. Вот что я ищу, и, mon Dieu, мне кажется, я нашел его. Я никогда не слышал, чтобы кто-то смеялся так, как вы, и не видел такой красоты в лице.

— А я слышала о ваших приключениях… в любви и на войне.

— Это были приключения искателя.

— Какая скучная у него будет жизнь, когда он достигнет цели!

— Мадам Принцесса, уверяю вас, его жизнь тогда только начнется.

Никто никогда прежде не говорил с ней так; она была взволнована; бал, карнавалы, восхищение в глазах мужчин и особенно этот человек, который привлекал её, немного пугали её. От него веяло тысячью пережитых приключений, о которых она, с её ограниченным опытом, могла лишь догадываться.

— Я… я не знаю, как вы можете быть в этом уверены, — сказала она.

— Я мог бы уверить вас… доказав вам это.

— Но, месье маркиз, какое отношение я имею к этому?

— Самое прямое, Мадам Принцесса, самое прямое!

Она была слегка встревожена; он подошел слишком близко; ей показалось, что глаза у него, как у сатира, и она ощутила сильное желание узнать его поближе, понять что-то о мире романтики и страсти, завсегдатаем которого он был. Похоть в исполнении Георга Людвига шокировала её; маркиз де Лассе дал бы ей иное имя, иной облик. Она чувствовала себя так, словно стояла на краю манящего озера, воды которого плескались у её ног. Она жаждала окунуться и плыть без усилий, легко поддерживаемая волнующим маркизом; но очень боялась, что такая неопытная, как она, быстро пойдет ко дну.

Но пока она стояла на краю, осторожно пробуя воду пальцами, она была в безопасности.

Так она слушала его речи, и чем больше слушала, тем сильнее волновалась; и той ночью, лежа в постели, она не могла уснуть, думая о нем и о возможности разделить его приключения.

Он был всегда подле неё. Его беседы будоражили её чувства и ум. Он рассказывал ей о своих поместьях во Франции и жизни при дворе Версаля. В мире не было другого такого места. Ей следует приехать в Париж. Он был уверен, что Людовик будет от неё в восторге; Король питал слабость к красоте, а такая, как у неё, поразила бы даже двор Франции.

Слушать всё это было так приятно. Её мать часто говорила о Франции, и никогда ещё ей не встречался человек, знавший эту страну так хорошо; даже сама мать давно была изгнана оттуда. Но вся эта беседа вела к неизбежному финалу. Она думала об этом и трепетала, ибо, достигнув его, пути назад уже не будет. Она вспоминала мать, которая верила, что муж и жена должны хранить верность друг другу, и воспитала её в той же вере. Но ведь её мать вышла замуж за доброго и обаятельного человека, который глубоко любил её; их история была романтичнее любой другой. Матери было легко. А как бы она повела себя, будучи замужем за таким человеком, как Георг Людвиг, который в Неаполе, несомненно, играет привычную роль неверного мужа?

Но его интрижки не имели отношения к её собственным. Этот мужчина волновал её; и хотя она отступала перед тем, чтобы сделать решительный шаг в пучину, стоять на краю и размышлять об этом было весьма приятно.

— Письмо, — хихикнула от счастья Элеонора фон Кнезебек. — Нет нужды спрашивать, откуда оно.

— Он осмелился написать мне!

— Он осмелится на что угодно, — вздохнула Элеонора.

— Полагаю, ты влюблена в него.

— В такого мужчину легко влюбиться.

— Если бы моя матушка могла слышать тебя, фройляйн фон Кнезебек.

— Если бы она могла видеть вас, Мадам Принцесса…

Они рассмеялись вместе. Элеонора фон Кнезебек была хорошей компаньонкой, доброй подругой, они выросли вместе, и София Доротея не представляла жизни без неё, но была ли она мудра, была ли благоразумна? Она была из тех, кто поддержал бы госпожу в подобной интрижке, подталкивая её к безрассудству. Эта мысль отрезвила Софию Доротею.

— Иногда, — сказала она, слегка задыхаясь, — мне немного страшно. Куда это ведет?

— Почему бы вам не наслаждаться жизнью? Другие наслаждаются. Посмотрите на баронессу фон Платен. Она отлично проводит время.

— Я бы не хотела быть на неё похожей, — сказала София Доротея.

— О, говорят, она порочна. Знаете, как её называют в Ганновере? Die Böse Platen — Злая Платен. Они всё знают. Вспомните ту бедную девушку, Ильзу.

— Да, я слышала об Ильзе. Нет, я не хотела бы быть похожей на баронессу фон Платен.

— Вы собираетесь прочесть это письмо?

София Доротея взяла его. Оно было написано витиеватым слогом, полным страсти и надежды.

Она подумала: «Если мы пойдем такими темпами, через неделю он станет моим любовником».

На глазах изумленной фройляйн фон Кнезебек она разорвала письмо.

Она знала, что Клара наблюдает за ней… с надеждой. Неужели Клара хочет, чтобы она стала любовницей маркиза де Лассе? Почему? Потому что хочет опустить её до своего уровня? Или потому что так сильно ненавидит её, что желает навлечь беду?

София Доротея испугалась. Воистину, Злая Платен! Разве не Клара представила ей Маркиза?

Она была холодна с ним, когда он подошел. Он был уязвлен, но она не могла объясниться с ним — да и не желала. Ей захотелось покинуть Рим, и внезапно её охватило желание увидеть сына.

Возможно, она отсутствовала слишком долго.

Маркиз был не просто уязвлен; он был разгневан. Он не привык к такому пренебрежению, к тому же он поспорил с Кларой, что Принцесса станет его любовницей через несколько недель.

«Эта девчонка хитра, — подумала Клара. — Слишком осторожна, чтобы завести любовника. Что ж, посмотрим, что будет, когда появится тот, кто нужно».

Тем временем Эрнст Август начал беспокоиться. Государственные дела призывали его обратно в Ганновер, и он не мог отсутствовать бесконечно.

Он велел Кларе готовиться к отъезду домой и извинился перед Софией Доротеей за то, что отрывает её от удовольствий.

— Я люблю Ганновер, — сказала она ему, — и жажду увидеть маленького Георга Августа.

Не Георга Людвига, заметил Эрнст Август; ибо его сын должен был вернуться в Ганновер к моменту их приезда. Что ж, кто осудит её за это? Теперь, увидев, как очаровательно и изящно ведут себя некоторые люди, она будет ещё больше недовольна мужем.

Но у неё есть сын. Он надеялся, что скоро у неё появятся и другие дети. Он сказал ей, что это было приятное путешествие и её общество доставило ему удовольствие.

Его радовало, что у него такая красивая невестка, чье приданое сделало его столь богатым.

Так они вернулись в Ганновер, и жизнь потекла своим чередом, словно и не прерывалась.

Вскоре София Доротея забеременела, и в положенный срок родилась дочь.

Рождение дочери стало большим разочарованием, и церемонии были не столь пышными, как при рождении Георга Августа, но София Доротея была в восторге от ребенка.

Девочку назвали в честь матери, которая полностью посвятила себя заботе о маленьком Георге Августе и Софии Доротее.

Георг Людвиг не находил удовольствия в обществе жены, как и она в его. После разлуки она казалась еще более отчужденной, а он ей — еще более грубым.

Она стала менее покорной, чем прежде, и часто не скрывала отвращения, которое он в ней вызывал. Она дала понять, что находит его грубым и необразованным. Клара следила за тем, чтобы эти комментарии всегда доходили до него.

Так, в месяцы, последовавшие за рождением маленькой Софии Доротеи, отношения между Кронпринцем и Принцессой Ганноверскими стали крайне напряженными.