Принцесса Целльская

БРАТЬЯ

Холодным рассветом Эрнст Август пытался удержать коня, нетерпеливо бившего копытом по булыжникам у постоялого двора. Он посмотрел на окно наверху и крикнул:

— Поторапливайся, брат! Уже рассвело.

Когда в окне появился Георг Вильгельм, Эрнст Август затрясся от смеха. Его полуголый брат со сбившимися волосами оставался самым красивым мужчиной в Целле даже после ночи разврата.

— Неужто твоя подружка тебя разочаровала? — спросил Георг Вильгельм.

— Полно тебе, брат, ты же знаешь, нам надо вернуться в замок до рассвета.

За его спиной появилась женщина — молодая и миловидная. Уж Георг Вильгельм умел выбирать лучшее. Эрнст Август привык довольствоваться тем, что осталось — такова участь младшего брата. Но он не таил обиды; общество Георга Вильгельма он предпочитал любому другому.

— Я скоро спущусь. Потерпи еще немного, брат.

Его голова исчезла. Из открытого окна донеслись восклицания и хихиканье. Это было рискованно, подумал Эрнст Август. Одно дело предаваться распутству вдали от дома, но в Целле следовало быть осторожнее. Если Кристиан Людвиг прознает об их похождениях… Не то чтобы он не знал, что такие приключения случаются; дело не в этом. Кристиан Людвиг и сам был не монах, хотя при нем жизнь в замке текла по тому же монастырскому уставу, что и при отце. И всё же в самом Целле блудить не полагалось. В этом и была разница.

Наверху шевельнулись, и Георг Вильгельм снова возник в окне. Казалось, он сделал сальто: миг — и он ловко уцепился руками за подоконник, а в следующий — уже стоял на земле.

— Отлично сработано, брат, — сказал Эрнст Август. — Не видел, чтобы кто-то сигал из спальни дамы с таким искусством.

— Мастерство, отточенное долгими тренировками. Со временем и ты научишься. Коня.

Эрнст Август, державший поводья, кивнул, и Георг Вильгельм вскочил в седло.

Когда они въехали во двор, замок уже просыпался. Конюхи прятали ухмылки. Они знали, где были молодые господа. В конце концов, в этих ночных вылазках не было ничего необычного. Просто еще одна из многих.

После смерти герцога Георга главой семьи стал Кристиан Людвиг. Братья ладили; все они были полны сил и желаний, но сходились в одном: ничто не должно помешать процветанию их дома. Один из них женится и произведет на свет наследника всего владения; таков был принятый план.

На следующий день после ночного приключения Кристиан Людвиг послал за двумя братьями, объявив, что хочет серьезно с ними поговорить.

— Этим утром вы слишком шумели у постоялого двора, — заявил он. — Вас видели. До меня уже дошли слухи… из города. Некий муж с женой, вставшие пораньше к обедне, видели, как вы уезжали, и слышали ваши скабрезные шутки о ночных подвигах.

Георг Вильгельм поморщился и переглянулся с Эрнстом Августом, который расхохотался.

— Тут не до смеха, когда горожане осуждают, — напомнил им Кристиан Людвиг. — Почему бы вам двоим не найти себе по хорошей любовнице и не остепениться?

— У нас один вкус на двоих, — ответил Георг Вильгельм. — Это любовь к разнообразию.

Кристиан Людвиг вздохнул.

— Это понятно. Но постоянная любовница здесь никого бы не возмутила, а за разнообразием отправляйтесь за границу.

— За границу, — эхом отозвался Георг Вильгельм. — Признаюсь, эта перспектива меня радует. За границу… где женщины в высшей степени элегантны. Француженки! Итальянки! Они куда изящнее наших немок. Да, я был бы очень рад найти среди них одну-двух подруг.

— Я женюсь, — сообщил им Кристиан Людвиг. — Меня принуждают. Говорят, пора нам обзавестись наследником. Так что вы двое свободны. Завидую я вам.

— Дорогой брат, это благородно с твоей стороны — взвалить на себя такое бремя, — сказал Георг Вильгельм.

— Я старший. Это мой долг, — скорбно ответил Кристиан Людвиг.

— Надеюсь, брат, — вставил Эрнст Август, — невеста будет миловидной.

— Женщина добродетельная и хорошего происхождения. Достойная войти в нашу семью. Мы остановились на Доротее Гольштейн-Глюксбургской.

— Удачи, брат! Пусть у тебя родится много сыновей и несколько дочерей.

— Спасибо. Я исполню свой долг.

— Мы будем молиться за тебя, — сказал Георг Вильгельм.

— И, — продолжил Кристиан Людвиг, — раз уж я женюсь, а вы, похоже, жить не можете без разнообразных приключений, пожалуй, вам стоит искать их за пределами наших владений. Тебе и твоему брату следует немного попутешествовать.

— Отличный план. Почему бы нам не поехать вместе?

— Именно этого я и хотел. Стройте планы. Ищите приключений — сколь угодно диких, — но в родных землях ведите себя пристойно.

Глаза Эрнста Августа засияли от предвкушения. Мало что могло привлечь его больше, чем поездка за границу в компании красивого и разностороннего брата.

После свадьбы Кристиана Людвига братья отправились в путь на юг, в Италию, пока не добрались до Венеции; и этот прекрасный город так очаровал их, что они решили задержаться там на некоторое время.

Они сняли дом на Гранд-канале, и венецианское общество приняло их: двух молодых немецких принцев, чьи манеры поначалу казались грубоватыми, но постепенно изменились под влиянием того, что венецианцы называли цивилизованным миром. Красота города — особенно ночного — заворожила мужчин; Венеция в ту пору была в зените славы — один из самых веселых городов Европы: богатый, элегантный, артистичный, цивилизованный. Молодые немцы всегда любили музыку, и здесь они смогли сполна насладиться этим увлечением.

— Кто станет жить в Целле, — вопрошал Георг Вильгельм, — когда можно жить в Венеции?

И, как всегда, Эрнст Август с ним соглашался.

После череды любовных интрижек Георг Вильгельм вступил в более постоянную связь с молодой венецианкой, синьорой Букколини — красавицей, чей чувственный нрав был под стать его собственному. Они поселились вместе, и Эрнст Август — всегда покладистый — съехал из дома брата и завел собственное хозяйство. Но если Георг Вильгельм жил с одной любовницей, Эрнст Август не смог найти ту, что удовлетворила бы его полностью, а потому у него их было множество.

Это была приятная жизнь, и братья не желали ничего лучшего. Они наслаждались удачей, выпавшей им как младшим сыновьям, лишь изредка отрываясь от удовольствий, чтобы пожалеть бедного Кристиана Людвига, который, будучи старшим, вынужден был нести бремя управления поместьями.

Иной раз они говорили о Целле и смеялись — смехом самодовольства, — вспоминая монастырский уклад жизни в замке и беднягу Кристиана Людвига, восседающего во главе стола в главном зале ровно в девять утра и в четыре пополудни. До них доходили слухи, что он много пьет — говорили, это его единственный порок. Значит, надо полагать, он не тратил много времени за пределами брачного ложа. Бедный Кристиан Людвиг! Какой печальный долг — быть обязанным произвести наследника!

— Скоро, — говорил Георг Вильгельм, — мы должны получить вести о рождении племянника.

Но вестей не было; да и нелегко было помнить о скучном Целле в блистательной Венеции.

Синьора Букколини забеременела, и это вызвало большой интерес; особенно когда в положенный срок родился сын. Это был очаровательный ребенок, унаследовавший красоту матери, и быть отцом оказалось забавно.

Как только любовница оправилась, Георг Вильгельм дал бал в честь этого события — бал-маскарад, полный веселья и легкомыслия; каналы расцветили украшенные цветами и лентами гондолы гостей, а кульминацией стало снятие масок в полночь на площади Святого Марка.

Это был ослепительный бал — но лишь один из многих в этом веселом городе, и братья уже начинали считать Венецию своим домом. Они стали хорошо говорить на языке, действовать и думать как венецианцы. Правда, синьора Букколини становилась чересчур собственницей. Похоже, она полагала, что, родив маленького Лукаса, вправе требовать абсолютной верности, но в натуре Георга Вильгельма едва ли было на это согласиться. Случались страстные ссоры и еще более страстные примирения, так и проходили дни.

Но этот приятный образ жизни не мог длиться вечно. Хотя братья, казалось, забыли об этом, они принадлежали Брауншвейг-Люнебургу, и именно из этих далеких владений поступали деньги, позволявшие им вести сибаритское существование; и однажды, когда Георг Вильгельм сидел на террасе своего палаццо, к нему вышел слуга и сообщил, что прибыл гонец с письмом.

Георг Вильгельм смотрел на дома напротив; он замечал синеву неба, красивую женщину, помахавшую ему рукой из проплывающей мимо гондолы, и вдруг почувствовал, как по спине пробежал ледяной холодок, ибо знал, откуда прибыл гонец, еще до того, как задал вопрос.

— Мой господин примет его? — спросил слуга.

— Погодя, — ответил он. — Сначала накорми его.

Ему хотелось лишь выиграть несколько мгновений, чтобы насладиться этим солнечным светом, этой веселой, чарующей сценой; еще хоть миг обманывать себя, веря, что гонец прибыл не из Целле, что письмо не от брата и в нем нет требования немедленно вернуться. Вместо этого он, быть может, привез весть о рождении сына у Кристиана Людвига и заверения, что Георг Вильгельм может вечно жить в этом раю.

Конечно, надежды были напрасны. Что давала отсрочка? Какой толк смотреть на широкую гладь воды, в сторону Риальто? Он знал, что рано или поздно придется уехать.

Гонец уже стоял перед ним.

— Ты из Целле? — без нужды спросил Георг Вильгельм.

— От его высочества герцога Кристиана Людвига. И его прямая воля — вручить это письмо только вам лично в руки, милорд.

Спасения не было. Георг Вильгельм вздохнул и взял послание.

Всё оказалось даже хуже, чем он опасался.

Что он делает в Венеции? Разве он не понимает, что у него есть долг перед родиной? Народ волнуется. Совет шлет ультиматум. Либо он немедленно возвращается, либо ему урежут содержание. Были новости и пострашнее. Доротея оказалась бесплодной, Георг Вильгельм — второй по старшинству, и его долг не только вернуться без промедления, но и подумать о женитьбе, ибо наследника нужно добыть любой ценой, и раз Кристиан Людвиг с Доротеей не могут, это должны сделать Георг Вильгельм и его невеста.

— Женитьба! — простонал Георг Вильгельм. — Кто бы мог подумать, что такой злой рок когда-нибудь настигнет меня?

Долго сидел он, безучастно держа письмо в руке и глядя на канал, но на сей раз он не видел красот любимого города; перед его взором вставал замок Целле. Проповеди и молитвы каждый день; он слышал звук трубы с башни. «К столу! Кто не придет — останется голодным!» Какое варварство.

Он перечитал письмо. Неужели нет выхода? Он его не видел.

Он спустился к каналу и подал знак лодочнику. Нужно ехать к Эрнсту Августу и сказать, что дням удовольствий пришел конец. Им обоим надо без промедления собираться в Германию.

С Ла Букколини возникли трудности.

— И ты бросишь меня одну растить ребенка? Как он будет жить сообразно своему званию?

Ему удалось успокоить ее подарками и обещаниями, но отпускала она его неохотно.

Откуда ей было знать, сдержит ли он слово?

Он клялся, что сдержит; он скрыл от нее, что возвращается домой, чтобы жениться, но пообещал себе и Эрнсту Августу, что вернется в Венецию.

Двое печальных молодых людей ехали на север.

— Ты горюешь лишь о потере солнца и веселья, — скорбел Георг Вильгельм. — Я же не только лишусь всего этого, но и должен сунуть голову в петлю. Женитьба! О, брат, подумать только, что от меня потребуют принять такую судьбу.

— Я буду с тобой, — ответил Эрнст Август. — Разве мы не всегда были вместе? И если я обзаведусь любовницей, от меня будут ждать, что я стану жить с ней и хранить ей хоть какую-то верность, что почти так же скверно, как брак.

— Ничто, — твердо возразил Георг Вильгельм, — не может быть так скверно, как брак.

Старый замок, встававший перед ними, чьи желтые стены освещало солнце, показался Георгу Вильгельму тюрьмой. Люди, встреченные на дороге, выглядели суровыми и угрюмыми — совсем не то, что венецианцы. Девицы на постоялых дворах, где они останавливались, забавляли их какое-то время, но как же отличались они от страстной Букколини.

Он смотрел на подъемный мост и опускную решетку, на ров, наполненный водами Аллера, на полоску травы между ним и высокими мрачными стенами. Истинная тюрьма!

Во дворе он взглянул на солнечные часы, по которым в детстве узнавал время; голуби белым и пурпурным облаком взмыли из голубятни; он вяло отметил их воркование.

Ничего не изменилось. Он чувствовал, что так и будет тянуться день за унылым днем.

Конюхи бросились к нему, искренне радуясь его возвращению. Он был любимцем среди братьев, ибо обладал природным обаянием, которого недоставало остальным. Он был менее грузным, выше ростом, стройнее братьев и наделен естественной грацией; у остальных была тяжелая поступь, а он отлично танцевал, играл на гитаре, был добродушен и легок в общении. Одет он был элегантно, на непривычный для них манер; сукно его камзола было тоньше того, что они привыкли видеть; на пальцах сверкали перстни, на шее — драгоценная цепь, а в свите он привез слуг-иноземцев. Возвращение герцога Георга Вильгельма непременно должно было оживить их дни.

Он вошел в замок, Эрнст Август рядом — прямиком в покои Кристиана Людвига и Доротеи.

Братья обнялись, и после приветствий Доротея оставила их; к ним присоединился Иоганн Фридрих, третий брат, годом моложе Георга Вильгельма и на четыре года старше Эрнста Августа.

Прием Иоганна Фридриха был холоден. Он считал брата Георга Вильгельма ленивым и лишенным чувства долга; что до Эрнста Августа, тот был просто простофилей, не имеющим собственной воли.

Шаткое положение для дома Брауншвейг-Люнебург, думал Иоганн Фридрих: старший женат на бесплодной, а второй сын желает лишь жить за границей и проматывать отцовское наследство. Иоганн Фридрих страстно жалел, что не родился первенцем.

— А, семейный совет, — сказал Георг Вильгельм.

Кристиан Людвиг ответил, что ему показалось разумным обсудить их дела вместе, прежде чем выслушать советы Совета.

— Советы? — переспросил Георг Вильгельм. — Или требования?

— Уверен, настаивать не придется, — ответил невозмутимый Кристиан Людвиг, — ибо как только наш долг станет ясен, мы все будем гореть желанием его исполнить.

— Как я понимаю, — иронично заметил Георг Вильгельм, — исполнять этот долг предстоит мне.

Иоганн Фридрих быстро вставил:

— Если не ты, найдутся другие, кто займет твое место.

Георг Вильгельм лениво улыбнулся вспыльчивому брату. «Не ты, брат мой», — подумал он. Но милостиво кивнул и повернулся к Кристиану Людвигу.

— Становится всё очевиднее, что Доротея не может иметь детей, — сказал Кристиан Людвиг. — Столько времени прошло, а она остается бесплодной. Врачи говорят мне, что она вряд ли когда-нибудь понесет. Время не стоит на месте, братья мои. Тебе тридцать три, Георг Вильгельм. Пора прекратить странствия и перестать дарить сыновей венецианкам. Ты должен жениться без промедления.

Георг Вильгельм опустил глаза. Он чувствовал на себе тлеющий амбициями взгляд Иоганна Фридриха и вспомнил историю, слышанную от родителя: как дед лежал при смерти, а отец с братьями тянули жребий, чтобы решить, кто должен обеспечить наследника. Эта история завораживала их всех. Порой они шли в ту самую комнату, где умер герцог Вильгельм Благочестивый, и разыгрывали эту сцену... превращая ее в игру. Их было всего четверо, чтобы тянуть жребий; но они настаивали, чтобы сестры играли незначительные роли — София Амалия была стариком в постели, а малютка Анна Элеонора — давно покойная, ибо умерла, не дожив до шести лет, — должна была изображать управляющего, держащего палочки. Азарт игры состоял в том, что они никогда не знали, кто вытянет короткую палочку, а тот, кому она доставалась, становился повелителем над всеми до конца дня.

Георг Вильгельм мог бы поклясться, что Иоганн Фридрих думает об этой игре прямо сейчас — мечтая, чтобы они могли снова тянуть жребий и сделать игру реальностью. Кристиан Людвиг был занят мыслью о передаче своих обязанностей, а Эрнст Август — несомненно, его мысли витали там же, где осталось его сердце — в Венеции.

— Ты всё решил, — мрачно произнес Георг Вильгельм, — и ручаюсь, ты определил кое-что еще. Имя этой несчастной женщины.

Кристиан Людвиг улыбнулся:

— Уверен, брат, увидев тебя, она посчитает себя счастливицей. Я слышал, женщины к тебе благосклонны, а то, что я видел сам, не дает повода в этом усомниться.

— Ну так, — потребовал ответа Георг Вильгельм, всё еще чувствуя на себе обиженные взгляды Иоганна Фридриха, — кто она?

— Есть мнение, что принцесса София, дочь покойного короля Богемии и курфюрста Пфальцского Фридриха, станет хорошим выбором.

— София… — пробормотал Георг Вильгельм. — Я слышал, она гордячка. Пойдет ли она за меня?

— Когда женщине двадцать восемь и она не замужем, угодить ей нетрудно.

— Значит, — ответил Георг Вильгельм, — возможно, она меня и примет.

— Брат мой, мы удостоверились: если ты отправишься в Гейдельберг свататься, поездка не будет напрасной.

— Что ж, — отозвался Георг Вильгельм, — ничего не поделаешь. Придется ехать в Гейдельберг. Ты составишь мне компанию, брат?

Говоря это, он повернулся к Эрнсту Августу. Младший брат улыбнулся. Конечно, он поедет с ним. Это будет последний славный кутеж перед тем, как Георг Вильгельм взвалит на себя бремя ответственности.

— Готовьтесь без промедления, — предупредил их Кристиан Людвиг. — Совет нетерпелив… как и народ. Они хотят видеть наследника.

Георг Вильгельм пожал плечами. Он смирился. Он подумал об отце, который с такой же неохотой вытянул короткую палочку. Возможно, удастся последовать его примеру, ведь тот не сидел безвылазно в Целле даже после женитьбы. И всё же был хорошим герцогом, совмещая приятное с полезным. И дал народу то, что требовалось, — четырех сыновей.

Быть может, всё не так уныло, как казалось поначалу; к тому же он был уверен: займи его место Иоганн Фридрих, тот быстро найдет способ лишить братьев имений и состояний. В глазах Иоганна Фридриха читалось честолюбие, которое совсем не нравилось Георгу Вильгельму.

Ладно, он второй сын; он исполнит свой долг.

— Ну что ж, брат, — сказал он Эрнсту Августу. — Делать нечего, и тянуть незачем. Пусть наши добрые подданные видят, что на нас можно положиться.

Вскоре после возвращения из Венеции братья уже готовились к отъезду в Гейдельберг.

Принцесса София была в восторге от перспективы принять жениха. Она хорошо его помнила, ибо видела много лет назад, когда он впервые приехал в Гейдельберг со своим юным братом — необычайно красивым мальчиком с манерами придворного; он танцевал с ней, и она флиртовала с обоими братьями. Она подозревала, что этому занятию они предавались так же естественно, как дышали. Георг Вильгельм очаровательно играл ей на гитаре и, находясь рядом, заставлял верить, что ее общество ему приятнее любого другого.

Но теперь она была слишком проницательна, чтобы верить этому, — хотя тогда охотно обманывалась. Что ж, теперь она выйдет за него — да и пора им обоим вступать в брак. Она не была разочарована будущим мужем, хотя, будучи женщиной крайне амбициозной, надеялась на более выгодную партию.

Зато какая радость — вырваться из Гейдельберга! Мало приятного, когда при дворе брата тебя терпят как бедную сестру, не особо одаренную красотой, и с каждым годом всё дальше уходящую от брачного возраста.

В юности она была довольно миловидной, но ее полностью затмевала красота матери. Елизавета, королева Богемии — пока ее муж Фридрих не лишился трона, — стала известна как Королева сердец, настолько она была обворожительна; по сравнению с такой матерью умеренная прелесть дочери Софии казалась блеклой. Кроме того, София была бедна с рождения, ибо состояние семьи уже пришло в упадок, когда она появилась на свет. Не имея почти никаких козырей, кроме происхождения, она стала чрезмерно им гордиться.

Хотя с матерью она виделась нечасто — София заявляла, что королева Елизавета предпочитает собак и обезьян больше чем своих детей, — именно мать царила в доме. Сила ее личности была такова, что она притягивала всех, и, как бы София ни обижалась, она не могла не восхищаться. Жизнь, полная скитаний по Европе и пользования гостеприимством везде, где удавалось его выпросить, была не слишком веселой, но королева Елизавета переносила всё с изяществом и великим шармом; она даже устраивала банкеты — хотя это всегда означало расставание с какой-нибудь драгоценностью. Придворные вокруг них были в основном «крысами и мышами», мрачно комментировала София, к списку коих, конечно, стоило добавить и кредиторов. А Елизавета шествовала сквозь беды безмятежная, всеми обожаемая — Королева сердец.

Она никогда не забывала, что она английская принцесса. Хотя София отмечала — и получала пощечины за дерзость, — что ее матерью была датская принцесса Анна, а отец, король Англии Яков I и Шотландии Яков VI, больше шотландцем, чем англичанином.

Но Англия была святыней в сердце ее матери. В Англии она была почитаемой принцессой; в Богемии — королевой королевства, которое быстро отвергло ее мужа и сделало ее изгнанницей. Софию воспитали в глубоком восхищении Англией и надежде поехать туда — королевой.

Это не казалось несбыточной мечтой. Правда, ее дядя, Карл I, вступил в конфликт с парламентом и в результате лишился головы, Оливер Кромвель установил Республику, а сын Карла I, принц Карл, теперь скитался по дворам континента, ожидая и надеясь на шанс вернуть свое королевство. Если это когда-нибудь случится, невесту для него выберут очень тщательно, но пока он был бродячим принцем, он не представлял собой особо выгодной партии. Это казалось шансом для Софии.

Очаровательный молодой человек, этот ее кузен — остроумный, забавный, добросердечный, эгоистичный, пожалуй — но какой принц не эгоист? — веселый и весьма распутный. Она мечтала о нем, как и ее мать.

— Одно из моих заветных желаний, София, — говорила ей мать, — видеть тебя королевой Англии.

— Но королевы Англии не существует, — отвечала София, на что мать нетерпеливо пожимала плечами.

— Конечно, королева Англии будет. Карл вернется. Не сомневайся в этом. Думаю, народ принял бы его прямо сейчас — они уже сыты по горло пуританами.

Так что королева позаботилась, чтобы дочь бегло говорила по-английски; София узнала об Англии больше, чем о любой другой стране, и хотя никогда там не была, мать рассказывала о ней так задушевно, что София видела ее наяву… видела Виндзорский замок с его древними стенами, дворец Сент-Джеймс и Уайтхолл, где по приказу Кромвеля был жестоко убит ее дядя Карл Мученик.

София верила, что Англия — ее судьба, но кузен Карл не спешил за ней ухаживать. До нее постоянно доходили слухи о его любовных подвигах, но о женитьбе речи не шло. Он ждал, говорила королева, пока ему вернут трон; а тогда какой шанс у бедной кузины Софии выйти за него и стать королевой Англии?

Годы шли — и пока Карл ждал трона, София ждала мужа. Случился приступ оспы, от которого она оправилась, но болезнь оставила на ней свой след, и красоты не прибавила.

Она начинала отчаиваться когда-либо выйти замуж, что означало жизнь при дворе брата, курфюрста Пфальцского, где она была не нужна, где вынуждена была слушать перебранки брата с женой, а порой и участвовать в них — бедная родственница, женщина с прокисшими амбициями, у которой не было ни гроша — ничего, кроме гордости за свое происхождение и любви к далекой стране, которую она никогда не видела и которая становилась для нее наваждением.

Так София — в свои двадцать восемь лет уже отчаявшаяся — готовилась оказать радушный прием герцогу Георгу Вильгельму, прибывшему в Гейдельберг просить ее руки.

Служанка одевала ее к встрече. Платье было не новое — денег на обновки не хватало. Ее мать, скитаясь в изгнании по Европе и вечно терпя нужду, помочь не могла, а брат, Курфюрст, желанием не горел. Приют при дворе брата у нее был — и на том спасибо.

— О, спаси же меня поскорее, Георг Вильгельм! — прошептала София.

И глаза ее засияли от одной этой мысли.

Пока служанка укладывала ей волосы, она изучала свое отражение. Волосы были хороши: светло-каштановые, они рассыпались по плечам естественными локонами; когда она улыбалась, то была не лишена очарования, несмотря на следы, оставленные на лице проклятой оспой. Жаль, конечно, что ростом не вышла, зато держалась с достоинством и надменностью, подобающими принцессе, в чьих жилах течет английская кровь.

Она надеялась, что понравится Георгу Вильгельму. Впрочем, даже если нет, это ничего не меняло. Этот брак был делом решенным, и выбора у него было не больше, чем у нее. Она надеялась, что он не изменился. Он был таким очаровательным мальчиком — под стать ее кузену Карлу; и Георг Вильгельм, полагала она, хоть и имел бесчисленных любовниц, был не столь распутен, как Карл. Впрочем, его любовницы не будут иметь значения, лишь бы он проводил в ее постели достаточно времени, чтобы она могла произвести на свет необходимых наследников — и, разумеется, оказывал ей почести, подобающие ее сану.

Явился слуга и сообщил, что ее брат, Курфюрст, велит ей прийти в его покои. Она знала, что это значит: ее представят будущему мужу.

Последний взгляд в зеркало. «Если бы лицо не было изрыто оспой, — подумала она, — я была бы весьма недурна».

О ее приходе доложили, и, войдя в покои, она увидела брата с Георгом Вильгельмом. Георг Вильгельм был одним из самых красивых мужчин, каких ей доводилось встречать.

Когда он поклонился, она подняла на него глаза и почувствовала, как ее охватывает волнение. Поистине, это было лучшим из того, что могло с ней случиться, не считая брака с королем Англии.

Георг Вильгельм взял ее за руку.

— Невозможно выразить словами, сколь приятна мне эта встреча.

Он был учтив, элегантен и галантен.

Его брат, стоявший в нескольких шагах позади, был довольно приятным молодым человеком, но мерк на фоне блестящей внешности старшего.

Георг Вильгельм не подал и виду, в каком глубоком унынии пребывал.

В тот миг он решил, что брак еще более отвратителен, чем ему представлялось, — и уж точно он не желал видеть своей невестой принцессу Софию.

Курфюрст не отличался особой тонкостью. Он знал, зачем братья приехали в Гейдельберг, это знали и все остальные, так к чему притворяться? Дому Брауншвейг-Люнебург требовалась жена для герцога, а он, вне всяких сомнений, хотел найти мужа для Софии. Он устал содержать сестру; ее язык был слишком остер на его вкус, расходы на нее вызывали досаду, и он был бы счастлив переложить заботу о ней на чужие плечи.

Поэтому он устроил так, чтобы молодые люди встретились наедине в тот же день, когда прибыли герцог и его брат.

Герцог Вильгельм, смирившись с предстоящим неприятным долгом, начал без обиняков, усевшись рядом с Софией и взяв ее за руку. Голос его звучал холодно:

— Вы знаете, с какой целью я здесь?

В Софии не было ничего от кокетки.

— Мне говорили, — ответила она.

— Тогда, смею надеяться, вы не расстроены соглашением, к которому пришли наши семьи. Уверяю вас, если это дело вам противно…

— Оно мне не противно, — резко ответила она.

Он удивился, а она повернулась к нему со смехом.

— Я не собираюсь разыгрывать из себя стыдливую девицу. Не бойтесь. Мне скоро тридцать. Время уходит. Если я собираюсь подарить мужу наследников, мне не стоит больше медлить.

— Я думал…

— Что я юная девушка? Полноте, милорд герцог, ничего подобного вы не думали. Вы знали мой возраст так же хорошо, как я — ваш. Ручаюсь, как только зашла речь о нашем союзе, вы разузнали обо мне всё, что следовало знать… как и я о вас.

Он рассмеялся. Она за словом в карман не лезла.

— Что ж, — сказал он, — мне остается лишь спросить: вы выйдете за меня?

— А мне лишь ответить: да.

— Значит, дело решено?

— Надеюсь, к вашему удовольствию.

— Это успешное завершение моей миссии. Не думал, что покончу с этим так скоро.

— В таком случае, милорд герцог, вам больше нечего мне сказать?

Он взял ее руку и поцеловал. Поцелуй был холоден; помня все истории, слышанные о нем, она знала, насколько иным он мог бы быть.

Он давал ей понять, что это брак по расчету, и ей не стоит просить о большем. Конечно же, со своей венецианской любовницей он вел себя совсем не так.

И почему? Потому что он не питал страсти к рябой Софии, потому что делал предложение лишь по настоянию семьи?

Софию же очень влекло к нему. Она жаждала замужества, хотела стать матерью, обрести положение и достоинство, в которых ей было отказано при дворе брата. Если жених не был ею доволен, то она им — вполне.

Брачный контракт был подписан. С одним условием. Георг Вильгельм объяснил Курфюрсту Пфальцскому, что не может жениться немедленно, поскольку должен уладить дела, а потому желает, чтобы о его помолвке с Софией пока не объявляли публично.

Курфюрст, опасаясь, что любые разногласия могут вернуть сестру на его попечение, был сговорчив, и Георг Вильгельм простился с невестой и вместе с Эрнстом Августом покинул Гейдельберг.

Эрнсту Августу было больно видеть брата столь удрученным.

— Полно тебе, брат, — сказал он, — всё не так уж плохо. Скоро ты обрюхатишь ее, а когда она родит тебе сына, мы с тобой отправимся в небольшое путешествие.

— Она мне совсем не по сердцу, — признался Георг Вильгельм.

— Ну, это и необязательно. Выше нос. В Венеции ты должен быть в добром расположении духа.

— Венеция! — воскликнул Георг Вильгельм.

— Без пяти минут женатый человек заслужил последнюю холостяцкую гулянку.

Георг Вильгельм повернулся к Эрнсту Августу, и они рассмеялись.

— Вперед! Тогда в Венецию! — вскричал Георг Вильгельм.

— Там мы забудем о будущем, наслаждаясь настоящим.

— Да, будем наслаждаться, ибо у меня предчувствие, брат: если я женюсь на этой женщине, ничто уже не будет прежним.

Но даже в Венеции всё было уже не так.

Синьора Букколини смотрела на него с подозрением, как и он на нее. Он полагал, что в его отсутствие она принимала любовников.

Он переменился, говорила она. Стал отчужденным. Его мысли витали где-то далеко.

— Ты в кого-то влюблен, — обвиняла она его.

— Нет! — кричал он. — Нет. Видит Бог, хотел бы я, чтобы так и было.

Это загадочное замечание не облегчило положения; была попытка вернуть былую страсть, но тщетно, и в спальне прекрасной синьоры словно витал призрак принцессы Софии.

Он не мог перестать думать о ней. Она вставала между ним и его страстью. «Как я вообще смогу делить с ней ложе?» — спрашивал он себя. Другие принцы в подобных браках могли. Но он был другим. В душе он был романтиком, человеком вкуса и утонченности.

«О Боже, — думал он, — я никогда не смогу возлечь с этой женщиной!»

Женитьба! Мысль о ней преследовала его.

— Я бы сделал всё что угодно… всё что угодно, — говорил он Эрнсту Августу, — лишь бы избежать этого.

Маленький Лукас, его сын, был единственным утешением в те дни. Мальчик подрастал — гордый и красивый; он задавал вопросы о стране своего отца. Георг Вильгельм догадывался, что мать говорила с ним слишком откровенно — возможно, вкладывая эти вопросы в уста ребенка.

Вся магия покинула Венецию. Украшенные цветами гондолы казались безвкусной мишурой, а от каналов дурно пахло. Даже женщины утратили свою таинственность; они мало чем отличались от немок. К тому же он подозревал, что любовница ему неверна.

В любом случае, он больше не любил ее. Он вернулся, надеясь начать всё там, где остановился. Это была ошибка.

Однажды рано утром он проснулся и обнаружил, что любовницы нет; он ждал ее, когда она прокралась в комнату перед самым рассветом.

— Итак, — сказал он, — мои подозрения подтвердились.

— А с чего ты взял, что я должна хранить тебе верность? Разве ты был мне верен?

— Я не требовал верности, пока был в отъезде, — ответил он. — Но теперь я здесь, а ты предпочитаешь другого.

— Ох, ты и твои красивые сказки о твоем титуле и величии в Германии! Германия! Что мне Германия? И где деньги, которые ты обещал мне на сына?

— О нашем сыне позаботятся, не бойся.

— Пока что ему приходилось полагаться на мать, а не на отца… хотя она женщина без положения, а он — Принц. Кто будет содержать его, когда ты вернешься в свою Германию? Скажи мне. О, до меня дошли слухи. Грядет свадьба. Я знаю. И тогда мы больше не увидим нашего драгоценного герцога в Венеции. Он будет уютно жить со своей законной супругой в немецком замке, а я буду забыта, и Лукас вместе со мной.

— Это правда, я должен вернуться домой, но я оставлю тебе содержание.

— А мальчик?

— Я заберу его с собой.

Он сказал это не подумав. Как он мог привезти мальчика к новой жене и сказать: «Это мой сын!»? Он становился импульсивным. Он говорил не подумав. Вот к чему привело принуждение к браку.

— Уезжай, как только пожелаешь, — огрызнулась она. — Или как только назначишь содержание. И забирай мальчика. Ты ему должен.

Он был изумлен. Он ожидал страстной ссоры и еще более страстного примирения; но сомнений не оставалось: у нее появился новый любовник, и она хотела избавиться от ребенка. Это был знак, что их отношениям пришел конец.

«Я помолвлен с женщиной, которая меня не привлекает, — подумал Георг Вильгельм, — и должен вернуться в Целле со своим маленьким венецианским бастардом».

Редко он чувствовал себя таким подавленным.

Он вернулся в постель и лежал в раздумьях. Выход из его затруднительного положения был.

Когда он встал с постели тем утром, то ощущал себя человеком отчаявшимся и готовым на отчаянный шаг.

Он тщательно оделся и вышел на солнце. Пересек террасу, спустился к кромке воды и подал знак лодочнику.

По зловонным водам канала, через утративший очарование город — к дому своего брата, Эрнста Августа.

Сонный и довольный, Эрнст Август лежал на солнце на террасе своего палаццо, но вскочил, увидев брата и поняв по выражению его лица серьезность его настроения.

— Где мы можем поговорить наедине? — потребовал Георг Вильгельм.

— Здесь. А что случилось, брат?

— Здесь нам могут помешать. Нас могут подслушать. Это дело чрезвычайной секретности.

Эрнст Август провел его в комнату; заперев дверь, он опустил шторы, заслонив яркий солнечный свет.

— Я не могу пойти на этот брак, — заявил Георг Вильгельм.

Эрнст Август печально покачал головой.

— Знаю, ты думаешь, что уже слышал это раньше. Но нет. Я всё решил. Я не женюсь на Софии. На самом деле, я вообще не женюсь.

— Ты должен. Другого выхода нет.

— Есть. Об этом я и хочу с тобой поговорить. Ты женишься на Софии вместо меня.

— Я?!

— Умоляю, не стой с таким глупым видом. Я сказал, ты на ней женишься — если пожелаешь. А почему бы и нет? Пока один из нас женится, пока один из нас произведет наследника… какая разница?

— Но с Софией помолвлен ты.

— Думаю, я держал это в уме уже тогда, потому и настоял, чтобы о помолвке пока не объявляли публично. Послушай меня, брат. Ты займешь мое место у алтаря.

— Я не могу позволить себе женитьбу.

— Сможешь, если я передам тебе определенные поместья и деньги.

— И ты пойдешь на это?

— Эрнст Август, если ты только избавишь меня от этой женщины, я сделаю для тебя очень многое. Брат, ради меня… сделай это.

Эрнст Август задумался. Занять место брата. Подняться от младшего брата до главы дома — ибо именно им он станет, если произведет на свет сына, который унаследует семейные владения. У Кристиана Людвига бесплодная жена; Георг Вильгельм не женится; Иоганну Фридриху тоже не позволят… а ему, Эрнсту Августу, выпадет честь стать отцом наследника Брауншвейг-Люнебурга.

Но предположим, Георг Вильгельм когда-нибудь всё же женится?

Он покачал головой, но Георг Вильгельм схватил его за плечи и начал легонько трясти.

— Ты должен спасти меня от этой женщины.

— Слишком много сложностей.

— Чушь! Каких сложностей?

— Я самый младший.

— Наш отец был шестым из семи сыновей и всё же стал главой нашего дома.

— Об этом договорились все его братья, когда тянули жребий.

— Мы все договоримся об этом… точно так же.

— Ты поклянешься никогда не жениться?

— Клянусь.

— Иоганн Фридрих должен будет поклясться в том же.

— Он поклянется.

— И Кристиан Людвиг должен будет согласиться.

— Дорогой брат, не бойся. Всё будет сделано так, чтобы у тебя не осталось ни сомнений… ни страха за будущее. Женись на этой женщине, и у тебя будут средства, чтобы обустроиться и завести семью. Ты станешь главой нашего дома, обещаю тебе.

— В таком случае, — сказал Эрнст Август, — нам необходимо вернуться в Целле без промедления. Там мы составим документы, ибо, как я ни доверяю тебе, брат, это дело должно быть подписано и скреплено печатью, и наши братья должны присутствовать при церемонии подписания.

Георг Вильгельм хлопнул брата по спине.

— Ты уже стал деловым человеком. — Затем он обнял его. — Как мне отблагодарить тебя! Словно огромная гора свалилась с моих плеч.

Через несколько дней братья покинули Венецию и отправились на север; маленький Лукас Букколини ехал с ними. Георг Вильгельм планировал отдать его приемным родителям; о его образовании и будущем хорошо позаботятся; его фамилию изменят — возможно, на Буккоу, — потому что итальянская фамилия будет мешать мальчику в жизни. Позже он найдет место при дворе, но это будет потом. Сейчас Георг Вильгельм должен был сосредоточиться на улаживании этого небольшого дела; а как только Эрнст Август женится, он, Георг Вильгельм, снова отправится в путешествия.

Впрочем, всё будет иначе. Ему будет не хватать Эрнста Августа; и в Венецию возвращаться ему не захочется. Да, всё немного изменится, ведь Эрнст Август уже переменился. Он держал голову чуть выше; отдавал приказания слугам более властным тоном; он обрел новое достоинство еще до того, как получил невесту и новые поместья.

Кристиан Людвиг задумался.

— Не вижу в этом вреда, — сказал он. — Эрнст Август готов взять на себя твои обязанности, и если ты согласен на его условия, то, ради любви к нашему дому, давайте уладим условия без промедления. Мы уже не дети, и этот брак должен состояться, как только его удастся устроить.

— Я сейчас же подготовлю заявление, — сказал Георг Вильгельм.

— Есть один момент, который вы не учли, — добавил Кристиан Людвиг. — Как быть с дамой? Как она воспримет перемену?

Георг Вильгельм согласился, что этот вопрос требует деликатного подхода.

— Жаль, — сказал он, — что мы не пришли к этому соглашению до того, как я сделал предложение. Неважно. Ей нужен не мужчина, а замужество. Согласись, наш младший брат — видный мужчина.

— Будем надеяться, что она тоже так думает, — с улыбкой добавил Кристиан Людвиг.

— Мы уладим дело; затем ее уведомят, и Эрнст Август сможет отправиться на свадьбу.

— Ты понимаешь, от чего отказываешься?

— Понимаю абсолютно.

— Ты можешь пожалеть.

— Я всегда буду помнить, что цена, которую я заплатил за свободу, того стоила.

В своем кабинете Георг Вильгельм писал отречение от брака.

«Осознав необходимость принять во внимание, как нашему Дому этой линии лучше всего обеспечить себя наследниками и увековечить в будущем; и будучи и оставаясь по сей день неспособным и нежелающим лично вступать в какой-либо брачный контракт, я побудил моего брата, Эрнста Августа, заявить, что при условии получения от меня отречения от брака для себя, написанного и подписанного моей собственной рукой, в пользу его самого и его наследников мужского пола, он готов немедленно и без промедления вступить в священный брак и, как можно надеяться, вскоре даровать благословение наследников народу и стране, как было согласовано и решено между ним и мной; и поскольку мой брат, Эрнст Август, по причинам, упомянутым выше, заключил брачный контракт с Ее Высочеством принцессой Софией, каковой контракт он намерен вскоре исполнить, то я, со своей стороны, не только в силу данного и скрепленного мною слова, но и по собственной доброй воле и согласию, желаю ратифицировать и подтвердить вышеуказанные условия моему вышеупомянутому брату и обещаю, что до тех пор, пока упомянутая Принцесса и мой брат пребывают в живых и в узах брака, или после их кончины оставляют наследников мужского пола, я ни под каким видом не вступлю, и тем более не исполню, никакого брачного контракта ни с какой особой, и не имею иной цели, кроме как провести остаток жизни всецело...»

...в безбрачии, в той мере, в какой наследники мужского пола вышеупомянутой Принцессы и моего брата, в чью пользу совершается сие отречение, могут достичь и унаследовать верховную власть над одним или обоими нашими княжествами. Для вернейшего и истинного подтверждения всех сих условий я собственной рукой написал и подписал сие отречение, скрепил его своей печатью, а затем с надлежащей осмотрительностью передал его на попечение и хранение моему брату».

Георг Вильгельм перечитал написанное. Казалось, учтено всё. Теперь оставалось подписать бумагу и скрепить ее печатью в присутствии братьев; тогда дело будет улажено, если не считать необходимости уведомить о перемене принцессу Софию.

Трое братьев ждали в покоях Кристиана Людвига прибытия четвертого. Иоганн Фридрих понятия не имел, зачем его позвали, но, как сказал Георг Вильгельм, его это не слишком касалось, ибо как третий брат он ничего не терял от этой сделки.

— Наконец-то! — воскликнул Георг Вильгельм, когда вошел Иоганн Фридрих. — Добро пожаловать, брат. Сейчас состоится важная церемония.

— Судя по вашим с Эрнстом Августом лицам, весьма приятная, — ответил Иоганн Фридрих.

Георг Вильгельм взглянул на младшего брата. «Боже правый, — подумал он, — да он честолюбив. Он хочет произвести на свет наследника дома. Он хочет жениться на Софии».

А он-то воображал, что брат приносит жертву ради него!

Значит, Эрнст Август амбициозен! Что ж, Георг Вильгельм был человеком щедрым, и ему всегда больше нравилось давать, чем брать. Поэтому он был рад, что Эрнст Август не просто смирился, а доволен и даже счастлив.

— Я сгораю от нетерпения услышать новости, — заметил Иоганн Фридрих.

Кристиан Людвиг кивнул Георгу Вильгельму:

— Объясни ему.

— Видишь ли, брат, дело вот в чем. Я был помолвлен с принцессой Софией.

— Хочешь сказать, помолвка расторгнута?

— Больше нет. Я решил отречься в пользу брата.

В глазах Иоганна Фридриха вспыхнул жадный огонь.

— Ты понимаешь, — продолжал Георг Вильгельм, — что я не желаю жениться.

— Я всегда это знал — и потому будет правильно, если ты передашь эту возможность брату.

— Значит, мы все согласны.

— Разумеется, тебе придется передать не только невесту, но и определенные средства.

— Всё это предусмотрено. Жениху не на что будет жаловаться. Я составил необходимые документы, и мы подпишем их немедленно.

— А принцесса уже знает о перемене?

— Пока нет. Мы сочли необходимым сначала подписать и скрепить печатью соглашение, а уже потом известить ее.

— Завтра же поскачу в Гейдельберг.

— Ты, Иоганн Фридрих?

— Как будущий жених…

— Это Эрнст Август согласился принять на себя брак.

— Эрнст Август! Но он самый младший!

— Я договорился с ним, и он дал мне слово.

— Но я следующий по старшинству. Это должен быть я.

Эрнст Август сделал несколько шагов к брату и сказал:

— Слишком поздно, Иоганн Фридрих. Всё уже решено. Я женюсь на Софии.

— Я не согласен.

— Придется. Мы трое согласны, и ты будешь один против всех.

— Я согласен на смену жениха, но считаю, что мое место в семье дает мне право быть тем самым женихом.

— Поздно, поздно, — сказал Георг Вильгельм. — Я уже заключил соглашение с Эрнстом Августом.

Иоганн Фридрих схватил младшего брата за руку.

— Ты уступишь мне.

Георг Вильгельм схватил Иоганна Фридриха за плечо и, оторвав его от брата, швырнул через всю комнату.

— Хватит этого вздора, — сказал он. — Документ у меня, я его подписываю — и на этом точка.

Иоганн Фридрих мрачно смотрел исподлобья; Эрнст Август затаил дыхание, едва дожидаясь, когда бумага будет подписана. Эти несколько росчерков пера в некотором смысле сделают его главой дома. Впервые в жизни он презирал своего красивого, веселого старшего брата. Георг Вильгельм — глупец. Он продает свое первородство за чечевичную похлебку. Моли Бога, чтобы он не осознал этого, пока его имя не окажется внизу этого важного листа.

Георг Вильгельм положил бумагу на стол и взял перо.

«Георг Вильгельм, — написал он, — герцог Брауншвейгский и Люнебургский, 11 апреля 1658 года».

Он выпрямился.

— Готово! — воскликнул он. — Дело сделано. Вот, брат, твоя гарантия.

Как только Эрнст Август взял документ, Иоганн Фридрих попытался вырвать его из рук. Бумага спланировала на пол, и Георг Вильгельм подобрал ее, пока двое младших братьев, сцепившись в яростных объятиях, катались по полу.

Георг Вильгельм несколько секунд смеялся над ними. Затем крикнул:

— Я не позволю превратить торжественный момент в кабацкую драку!

Он положил бумагу на стол и пришел на помощь Эрнсту Августу; вместе им удалось вытолкать Иоганна Фридриха из комнаты.

Георг Вильгельм запер дверь и прислонился к ней.

— Что ж, брат, — сказал он, — вот твой залог. А теперь за дело.

Кристиан Людвиг выглядел серьезным.

— Да полно, выше нос, — упрекнул его Георг Вильгельм. — Для меня это радостное событие. Я хочу отпраздновать свою свободу.

— Мне не нравится, когда братья ссорятся, — пробормотал Кристиан Людвиг.

Курфюрст Пфальцский послал за сестрой.

— У меня для тебя новости, — сказал он. — Вести из Целле.

София сидела тихо, сложив руки на коленях, но сердце ее тревожно билось. Неужели он попытается увильнуть от соглашения? Он был холоден. Она это заметила. Не может быть, чтобы это оказалось очередным разочарованием. Как вынести жизнь одиночки при дворе брата без надежды когда-либо улучшить свое положение!

— Герцог Георг Вильгельм решил, что не создан для брака.

Слава Богу, она всегда умела скрывать свои чувства! Значит, он нашел ее отталкивающей. Взглянул на нее, неохотно согласился жениться, а потом уехал — вероятно, к одной из своих любовниц — и передумал, да столь решительно, что набрался наглости дать ей отставку. Это непростительно.

Она продолжала сидеть спокойно, не шелохнув руками.

— Но, — продолжал брат, возможно, наслаждаясь тем, что держит ее в неведении, — у них есть для тебя жених.

Она резко вскинула голову и спросила ледяным тоном:

— Что это значит?

— Герцог Георг Вильгельм отказывается жениться на тебе — о, не на тебе лично. Дело вовсе не в этом. Он возражает против брака как такового. Эрнст Август, однако, таких возражений не имеет.

— Как не имеет и таких перспектив.

— Это не так. Георг Вильгельм уступает ему не только тебя, сестра. Он дал обещание не жениться и передать определенные поместья брату, а наследники, рожденные тобой, станут наследниками всего владения.

— Стало быть, меняется только мужчина.

Курфюрст рассмеялся.

— Ну и хладнокровная же ты, — сказал он.

— Скажи, брат, разве не за поместья Брауншвейг-Люнебург я выхожу замуж? Разве ты дал бы согласие на мой брак с одним из твоих подданных?

— Разумеется, нет.

— Ну тогда я получу всё, что мне было обещано, — с той лишь разницей, что это будет передано мне младшим братом. Хорошее положение — вот всё, что меня заботит, и если его можно обеспечить через младшего брата, мне безразлична смена мужа.

— Ты мудрая женщина, София, и я рад. В твоем возрасте нельзя позволить себе быть иной. И заметь, думаю, с младшим братом ты поладишь лучше.

— Отчего же?

— Он показался мне более сговорчивым. Ты заставишь его плясать под свою дудку, София. Сомневаюсь, что тебе удалось бы проделать то же самое с другим.

— Значит, нет никаких препятствий для брака?

— Ровным счетом никаких. Сегодня же я напишу Эрнсту Августу, что ты будешь счастлива взять его в мужья. Не вижу причин медлить, сестра. Можешь начинать приготовления немедленно.

Он смотрел вслед сестре, покидающей комнату.

«Холодная, — подумал он. — Амбициозная. Но она станет хорошей женой для этого Эрнста Августа. К тому же она благоразумна, что избавит от множества хлопот».

София отпустила слуг и села перед зеркалом, изучая свое отражение.

«Значит, я его не привлекаю! — подумала она. — Он взглянул на меня, вяло согласился взять меня в жены, а потом уехал и передумал.

Боже правый! До чего же я, должно быть, ему противна, раз он готов пожертвовать огромной частью своих владений и шансом завести законных детей — и всё это лишь бы избавиться от меня».

Она была вовсе не так холодна, как о ней думали, а романтична, как любая молодая женщина. До оспы она была недурна собой — быть может, если бы он увидел ее тогда…

Но ведь он видел, когда они были детьми; он танцевал с ней, играл ей на гитаре, и она, как свойственно совсем юным особам, вообразила себе любовь. Узнав, что выйдет за него, она возликовала; она изменилась, стала женственнее, грезила о будущем. И даже встретившись с ним, хотя он и был холоден и не притворялся влюбленным, она продолжала мечтать.

Но он ее отверг. Более того, он готов заплатить высокую цену, лишь бы от нее откупиться.

Мало кого из женщин оскорбляли так сильно. Ей стоило благодарить судьбу, что о помолвке не объявили публично, — но, конечно, об этом узнают при всех немецких дворах и по всей Европе. Услышит и кузен Карл… в Бреде или где он там сейчас… скитаясь по континенту в ожидании шанса вернуть свое королевство. Он посочувствует Георгу Вильгельму, скажет: «Понимаю, почему бедняга воспротивился. Мне ее тоже предлагали, знаете ли».

Она никогда не забудет, как оскорбил ее Георг Вильгельм.

Но, по счастью, оставался Эрнст Август, а поскольку горевать о разочаровании было бесполезно, ей следовало брать то, что дают.

Эрнст Август! Он приезжал в Гейдельберг с братом еще мальчишкой. Он был не так уж плох, не лишен обаяния; просто Георг Вильгельм затмевал его. В то время Эрнст Август проявлял к ней интерес; он охотно пошел бы на сближение. Но она смотрела на него как на младшего брата с весьма скромными видами на будущее и не собиралась связывать с ним свое имя — это могло повредить ей, если бы рассматривались другие женихи.

Разумеется, то было в юности, пока ее кожа еще не была испорчена, а мать всё надеялась, что она заполучит принца Уэльского.

А теперь он станет ее мужем. Он чем-то похож на брата. Если не видеть их вместе, сходство покажется значительным. В любом случае, придется довольствоваться им. Она не могла больше ждать. Ей требовалось замужество, и как можно скорее, и дети, чтобы упрочить свое положение.

Она должна настоять, чтобы брат удостоверился: документы в полном порядке; а затем она примет жениха так, словно рада ему ничуть не меньше, чем его брату.

Она справится, она не боялась.

Лишь в одиночестве своей спальни она позволяла себе предаться горьким мыслям и разочарованию.

Эрнст Август поспешил в Гейдельберг, и, дабы избежать новых задержек, Курфюрст распорядился сыграть свадьбу.

Устроили балы и банкеты, чтобы отпраздновать событие, — которые, как сообщил Курфюрст сестре наедине, были ему не по карману.

— По крайней мере, — парировала она, — теперь ты от меня избавишься. Так что это последние расходы, которые тебе придется понести ради меня.

Курфюрст не ответил, но в душе понимал, что она права.

Так состоялась свадьба, и София осталась не вовсе разочарована женихом. Они были ровесниками; казалось, Эрнст Август вырос и умом, и телом с тех пор, как взял на себя обязательства брата. Он был проницателен и амбициозен — именно таким София и желала видеть своего мужа.

Он заверил ее, что считает отказ брата величайшей удачей для себя. Он оказался страстным любовником, и София, будучи женщиной амбициозной, отвечала ему взаимностью, радуясь, что фундамент ее жизни наконец заложен. Это было не совсем то, чего она желала; она всё еще много думала об Англии — но, конечно, теперь эта страна была закрыта для ее притязаний. У нее был муж-принц, молодой и полный сил; и она верила, что, родив детей — для начала сыновей, чтобы обеспечить престолонаследие, — станет довольной женщиной.

Они покинули Гейдельберг — сначала отправились в Ганновер, а затем обосновались в Оснабрюке; именно здесь София смогла сообщить мужу радостную весть о том, что она в тягости.

София лежала в постели, и те, кто прислуживал ей, полагали, что она уже не встанет. Она спокойно ждала этого события все трудные месяцы беременности; а теперь боролась не только за то, чтобы дать новую жизнь, но и за свою собственную.

В перерывах между приступами мучительной боли она думала о прошлом, о своих надеждах, о страхе, что никогда не выйдет замуж и не устроит судьбу — свою и своих детей. Всё не может так закончиться.

«Я этого не допущу», — сказала она себе, теряя сознание.

Она услышала детский плач, и радость окутала ее, унося боль, оставляя ее обессиленной, изможденной, но торжествующей.

— Ребенок? — шевельнулись ее губы, но звука не последовало.

И тогда — бесконечное счастье — кто-то произнес:

— Мальчик… здоровый мальчик.

Она лежала в легкой полудреме; потом почувствовала кого-то у постели. Это был Эрнст Август.

— София, — произнес он, и голос его казался далеким. — Он у нас есть. У нас есть сын.

— Вот как! — прошептала она. — Значит, ты доволен?

— Тебе нужно лежать смирно. Это было тяжкое испытание.

— Но он здоров… он крепок…

— Послушай. Говорят, у него отличные легкие. Он как раз пытается сообщить тебе об этом.

— Покажи мне, — прошептала она.

И его принесли и положили ей на руки.

Боль того стоила, подумала она. В высшей степени стоила. В этом и был смысл жизни. Она будет плести интриги ради этого ребенка, строить планы для него; ее первенец.

Его назвали Георг Людвиг.