Принцесса Целльская - читать бесплатно онлайн полную версию книги автора Джин Плейди (МИССИЯ В ЛОНДОН) #8

МИССИЯ В ЛОНДОН

Георг Людвиг был вызван в покои отца и застал там мать вместе с Герцогом. Они были одни, и он догадался, что разговор предстоит тайный.

Оба родителя внутренне содрогнулись, когда он, тяжело ступая, ввалился в комнату.

«Что о нем подумают?» — спросила себя София.

«Пожалуй, ему пора немного попутешествовать», — мысленно заметил Эрнст Август.

— Итак, Георг Людвиг, — сказал отец, — мы с матерью должны тебе кое-что сказать. Тебе пора жениться.

— Я так и думал, что к этому идет, — ответил Георг Людвиг с медленной усмешкой.

— Ты понимаешь, что твоя жена должна принести тебе хорошее приданое, и что мы с отцом ищем наилучшую партию.

— Так всегда и бывает, — ответил Георг Людвиг.

— Это дело касается только нас троих, — сказал Герцог. — Пока это не должно выйти за пределы этой комнаты. Твоя мать полагает, что принцесса Анна Английская была бы очень подходящей женой.

Георг Людвиг присвистнул. «Словно конюх», — с отвращением подумала мать.

— Отнюдь не факт, что тебя примут, — строго сказала она. — Но ты понимаешь, что это была бы очень желательная партия.

— Партия с Англией, — ответил Георг Людвиг, хитро поглядывая на мать. — Ничего на свете не может быть желаннее… для вас.

— Есть вероятность — если ты женишься на принцессе Анне, — что ты можешь унаследовать трон Англии, — сказал отец.

— Есть даже вероятность — отдаленная, признаю, — что я могу сделать это, даже если не женюсь на ней.

— Значит, ты в курсе, — вставила София с мрачным удовлетворением.

— Мадам, вы бессчетное количество раз говорили нам, в каком близком родстве мы состоим с королевской семьей Англии, и, как видите, мы вряд ли забудем об этом.

— Этим стоит гордиться. Когда ты увидишь Лондон и сравнишь его с Ганновером, ты поймешь, о чем я говорю.

— Когда я отправляюсь? — спросил Георг Людвиг.

— Погоди минуту, — предостерег Эрнст Август. — Как я сказал в начале, об этом не должны знать за пределами этой комнаты. Будет объявлено, что ты отправляешься в путешествие по Европе. Это то, что любой молодой человек твоего происхождения и звания предпринял бы естественным образом, и я бы сказал, что в твоем случае это нужнее, чем во многих других. Тот факт, что ты едешь в Англию как жених принцессы Анны, пока должен оставаться тайной. Вполне возможно, что тебя сочтут неподходящим. В таком случае ты же не хочешь стать посмешищем. Храни это в секрете. Ты отправляешься в Гран-тур по Европе и, естественно, навестишь родственников в Англии. Но когда доберешься до Англии, ты должен сразу же начать ухаживать за принцессой Анной.

Георг Людвиг хмыкнул.

— Я никому не скажу истинной причины.

— Тогда ты должен готовиться. — София самодовольно улыбалась. — Я поговорю с тобой и сама осмотрю твои вещи. Какая жалость, что ты не попытался хоть немного преуспеть в английском языке. Они склонны не любить тех, кто не говорит на их языке.

— Если я женюсь на англичанке, — заявил Георг Людвиг, — ей придется говорить на моем языке.

— Такое отношение, — укорила мать, — не поможет тебе далеко пойти с англичанами.

Георг Людвиг улыбнулся ей. Все знали, как она боготворит эту нацию. Георг Людвиг не питал к ним подобных чувств.

Тут он вспомнил, что ему придется оставить Марию. Неважно. Он скоро найдет кого-нибудь ей на замену. Он не должен говорить ей, зачем едет. Опасаться этого не стоило: Георг Людвиг редко баловал ее долгими разговорами, когда они были вместе.

Он уже задавался вопросом, какова из себя принцесса Анна.

Клара была огорчена. Не успела она устроить так, чтобы Георг Людвиг удобно устроился с Марией, как он должен уехать. Что ж, тут ничего не поделаешь; таков обычай для молодых людей его положения — путешествовать по Европе. Она лишь надеялась, что он не слишком пристрастится к Франции и Италии, как это случилось с его отцом и дядей.

Она предупредила Марию, чтобы та не дулась и ничем не досаждала любовнику; она должна заставить его понять, что, куда бы он ни поехал, он не найдет такой любовницы, как она.

— Когда он вернется, то должен вернуться к тебе, — сказала Клара.

Тем временем приготовления к отъезду Георга Людвига шли полным ходом, и София была довольна, получив послание от своего родственника Вильгельма Оранского.

Он слышал, писал он, что Георг Людвиг собирается отправиться в путешествие по Европе, и, поскольку он полагал, что тот посетит Англию, несомненно, его путь будет пролегать недалеко от Голландии. Вильгельм будет очень разочарован, если его родственник, Георг Людвиг, не навестит его. Он надеялся, что у Георга Людвига найдется время хотя бы для недельного визита. Он и его жена, принцесса Мария, с нетерпением ждали знакомства с ним.

— Ты должен поехать, — сказала София. — Друзей много не бывает.

Так Георг Людвиг распрощался с опечаленной Марией, которая была не настолько глупа, чтобы омрачать прощание слезами, и пообещала ему, что будет считать дни до его возвращения и молиться, чтобы он не забыл ее, ибо она знала: нет другого любовника в мире, который мог бы сравниться с Георгом Людвигом.

Георг Людвиг пробормотал, что не забудет ее и скоро вернется.

Затем он покинул Ганновер и отправился в странствие.

Когда Георг Людвиг прибыл в Гаагу, его ждал очень теплый прием. Это было необычнее, чем он осознавал, ибо Вильгельм Оранский был человеком холодным и никогда не отличался радушием; однако он приказал своей жене Марии всячески обхаживать Кронпринца Ганновера, и хотя она плакала несколько дней, когда ее заставили выйти за него замуж, теперь она повиновалась ему абсолютно во всем.

Более того, она была очень рада поводу для веселья. При дворе в Гааге, где тон задавал Вильгельм, его было маловато, и Мария, которая не так давно прибыла со двора своего веселого дяди Карла II, скучала по балам, банкетам и всеобщим увеселениям, снова вошедшим в моду с Реставрацией монархии.

Георг Людвиг остался доволен приемом. Вильгельм в каком-то смысле ему подходил. Молчаливый, горбатый, бледнолицый и далеко не привлекательный, он заставлял Георга Людвига чувствовать себя в его присутствии романтическим героем; и поскольку, будучи холодным с другими, с гостем он был любезен, Георг Людвиг пришел в восторг от хозяина. Что касается Марии, она была весьма очаровательна. Если ее сестра Анна хоть немного на нее похожа, Георг Людвиг будет готов начать ухаживания без промедления.

Марии доставило удовольствие показать ему Дворец в Гааге и сады, которые спланировал сам Вильгельм. Вильгельм очень интересуется архитектурой, объяснила она. А Георг Людвиг? Он покачал головой. Нет, он солдат.

Это очень хорошо, ответила Мария, раз уж ему предстоит защищать княжество. Он найдет много общего с Вильгельмом, который тоже великий солдат. Несомненно, Георг Людвиг слышал о его подвигах.

— Как и мы слышали о ваших, — поспешила добавить Мария. — Мы все помним, как вы вели себя в битве при Концер-Брюкке. Об этом говорила вся армия. Кажется, вам тогда было всего пятнадцать.

Георг отвернулся и пробормотал что-то невразумительное, но был доволен.

Он хорошо проявил себя в той битве, где доказал, что рожден солдатом.

— Ну а теперь... вы, конечно, здесь с иной миссией. Если у вас вообще есть миссия. Или вы просто совершаете Гран-тур ради удовольствия?

— Это Гран-тур ради удовольствия, — пробормотал Георг Людвиг.

— И вы едете в Англию. Вам понравится встреча с родственниками.

— О да.

Она выглядела задумчивой.

— Англия! — сказала она. — Она все еще кажется мне домом. Вас это удивляет? Думаете, я должна считать Голландию своим домом теперь, когда я замужем?

— Ну, моя мать никогда не была в Англии, но все равно считает ее домом, потому что ее мать была англичанкой.

— Моя двоюродная бабушка Елизавета. Мы всегда слышали, что она была так прекрасна. Было очень приятно слушать семейные предания. Разве не жаль, что нам всем приходится жить в разлуке?

— Так было всегда.

— Ах, я так плакала, когда покидала дом… плакала и плакала… а моя дорогая сестра Анна была слишком больна, чтобы знать, что я уехала. Если вы увидите мою сестру Анну, скажите ей, как я жажду ее видеть? Передадите ей мой самый горячий привет?

— Если увижу, — ответил он осторожно; но она была настороже, наблюдая за ним.

Он пожал плечами. Он держал слово не упоминать об истинной цели своего визита.

— Она очаровательная девушка, — сказала Мария.

Он снова кивнул.

— Веселая, ласковая — и хорошенькая.

Она пристально наблюдала за ним, но он поздравил себя с тем, что ничем себя не выдал.

Позже Мария сказала мужу:

— Я говорила с ним, и хотя он так неуклюж, он ничего не выдал.

— Можешь не сомневаться, — серьезно ответил Вильгельм, — его посылают на смотрины. Если он понравится твоему дяде, Анна достанется ему. Кто еще есть для нее?

— Бедная Анна! — вздохнула Мария; затем она опустила глаза, вспыхнув, вспомнив, как много людей совсем недавно говорили: «Бедная Мария».

— Жених он незавидный, — признал Вильгельм. — Но эта его мамаша охотится за Анной. Я в этом уверен. Мы не должны этого допустить.

— Не думаю, что он понравится Анне.

Вильгельм одарил жену презрительным взглядом. Будто чувства Анны имели хоть какое-то значение!

— Мы должны сделать все возможное, чтобы помешать этому, — сказал он.

— Да, Вильгельм.

Он посмотрел на нее прищурившись. Он не собирался ничего объяснять. Он еще не укротил ее и даже был в ней немного не уверен. Он не скоро забудет — и не простит — то зрелище, которое она устроила, рыдая у всех на виду, когда его представили как ее будущего мужа.

Он женился на ней, потому что была надежда, что однажды она станет королевой Англии, и хотя она была старшей сестрой, она еще не произвела на свет наследника. Это означало, что если она умрет раньше него, а Анна выйдет замуж и родит детей, они будут стоять перед ним в очереди на престол. Поэтому он хотел оттянуть замужество Анны как можно дольше; и, конечно, он предпочел бы, чтобы она не выходила за человека, который — как и он сам — находился в линии наследования.

Прежде всего ему нужно было выяснить, верна ли его догадка, что Георг едет в Англию свататься к Анне; и если так, он должен был это остановить.

Он холодно сказал, что у него есть государственные дела, требующие внимания, и оставил жену, растерянную и несчастную, как всегда; но он забыл о ней, едва выйдя из комнаты. Он обдумывал, как заставить Георга Людвига выдать свою тайну.

Ответом стал голландский джин, ибо, как истинный немец, Георг Людвиг находил его неотразимым.

Вот он сидит бок о бок с Вильгельмом, пока специально отобранные друзья Вильгельма поддерживают беседу.

Они говорили об Англии и принцессе Анне, сестре жены их статхаудера.

— Можете быть уверены, король Англии и герцог Йоркский считают, что ей пора замуж.

— Ей семнадцать — самый возраст для брака.

— Разве не ходили слухи о графе Малгрейве?

— О да, госпожа Анна настроилась весьма романтично по отношению к этому малому, и его отослали в путешествие в Танжер.

— Полагаю, Кронпринц мог бы открыть нам тайну.

Георг Людвиг пребывал в блаженном расположении духа. Он заприметил одну из фрейлин принцессы Марии, которая пришлась ему по вкусу, — милую пухленькую голландку. Казалось, она не будет против.

Голландский джин. Сговорчивые девицы. Хорошая жизнь.

Кто-то наклонился вперед, улыбаясь ему, давая понять, что считает его парнем, который умеет веселиться. Он отлично проведет время, прежде чем остепенится.

— Остепенится!

— Принцесса Анна стала бы такой же хорошей женой, как и ее сестра, принцесса Мария.

— Уж я бы об этом позаботился, — похвастался он.

— Ха-ха. — Они подобострастно смеялись. — Она узнает, кто в доме хозяин, в этом можно поклясться. Вы быстро ей покажете.

— Я ей покажу, — сказал он.

— А она знает, зачем вы едете?

— Не знаю. Мой дядя или ее отец могли ей сказать.

— Что ж, что ж. Удачи вам. Удачи жениху.

— Удачи, — повторил Георг Людвиг, глупо улыбаясь и хихикая в кружку с голландским джином.

Вильгельм мрачно посмотрел на своего друга и главного советника Уильяма Бентинка.

— Ну что, теперь ты согласен?

— Он признался. Ваше Высочество были правы. Он едет свататься к принцессе Анне.

— И он ее получит, если мы не предпримем что-нибудь, чтобы остановить это. Нам придется задействовать наших друзей в Ганновере. Ты выяснил, кто там открыт для взяток?

— Есть в Ганновере одна женщина, Клара фон Платен. Она может быть очень полезна. Она главный советник Эрнста Августа под одеялом, а с таким человеком, как Эрнст Август, это имеет больший вес, чем зал совета. Она будет работать на нас, если ее достойно вознаградить. Еще есть Бернсторф в Целле. Он недоволен, в основном Герцогиней. Он уже на жалованье у Эрнста Августа, так что наверняка будет готов получать и наше.

— Займись ими немедленно.

— Чтобы они помогли предотвратить этот брак, да.

— Есть ли кто-то, кто мог бы стать хорошей партией для Георга Людвига?

— Ну, есть кузина. Дочь Герцога Целльского. Полагаю, это была бы привлекательная партия для обоих отцов. Видите ли, это объединило бы Ганновер и Целле, а вы знаете, как эти мелкие немецкие князьки любят сшивать свои земли воедино. Это старинный немецкий обычай.

— Звучит неплохо.

— Отправляй наших агентов в Ганновер и Целле немедленно, и пусть передадут, чтобы те без промедления работали над браком между Ганновером и Целле. Затем... нужно повидать наших людей в Лондоне. Мы должны убедиться, что никакой милый романчик не расцветет между моей толстой невесткой и этим красивым молодым князьком.

Бентинк рассмеялся.

— Будет исполнено, — сказал он.

Георгу Людвигу было жаль покидать гостеприимных голландцев; но он полагал, что английские родственники будут так же рады его видеть.

Стоял мрачный день, когда корабль, доставивший его, бросил якорь у Гринвича, и он удивился, что кузен его матери, король Англии, не прислал никого встречать его. Это сильно отличалось от прибытия в Голландию. Мать предупреждала его: первое, что он должен сделать по прибытии в Англию, — связаться с дядей, принцем Рупертом, который при необходимости представит его английскому двору; и поскольку, похоже, представление ему требовалось, Георг Людвиг послал одного из своих людей на берег с письмом для дяди.

Руперт вернулся вместе с посланцем. «Так вот он каков, — подумал Георг Людвиг, — Принц с легендарной репутацией: Руперт Пфальцский, сражавшийся за своего дядю Карла I и кузена Карла II и известный как один из величайших солдат своего времени!» Как солдат солдата, Георг Людвиг оценил его по достоинству.

Принцу Руперту перевалило за шестьдесят, и дни его славы тоже остались позади. Впрочем, следы былой красоты сохранились, а его одеяния были столь элегантны, что Георг Людвиг мог лишь таращить глаза, дивясь, что великие воины предпочитают рядиться в такие наряды. Его камзол был из алого бархата, богато отделанный серебряным кружевом — то же кружево украшало атласные бриджи; но лицо его было огрубевшим от времени и непогоды и плохо вязалось с такой роскошью.

Но он все еще оставался одним из величайших солдат своего времени и теперь был одним из тайных советников Короля. Человек влиятельный и именно тот, кто нужен, чтобы представить довольно застенчивого молодого человека иностранному двору.

— Итак… — сказал он, окинув его холодным оценивающим взглядом. — Ты Георг Людвиг. Твоя мать много писала мне о тебе.

Но она не сказала ему, какой он деревенский увалень, иначе Руперт предложил бы обучить его хоть каким-то приличным манерам, прежде чем отправлять в Англию.

— Она постоянно говорит о тебе… и об Англии.

— Этого и следовало ожидать, — ответил Руперт. — Что ж, молва опережает тебя. Мы слышали, ты любишь войну и женщин.

— А кто ж не любит? — пробормотал Георг Людвиг с глуповатой ухмылкой.

— Большинство придворных Короля весьма неравнодушны ко вторым, хотя и не питают склонности к первой.

— Что ж, — сказал Георг Людвиг, — они не знают, что теряют.

Руперт нетерпеливо махнул рукой.

— Тебе повезло, что ты приехал именно сейчас. Народ Англии благосклонно отнесется к твоему сватовству.

— О… почему?

— Потому что, мой дорогой племянник, Яков, герцог Йоркский, весьма ясно дает понять, что принял католическую веру, — а народ этой страны не потерпит короля-католика. Поэтому тот факт, что ты протестант, сыграет тебе на руку.

— Ну, мне еще предстоит увидеть Принцессу.

«Каков невежа! — подумал принц Руперт. — Грубые манеры. Грубая речь».

— Не знаю, понравится ли она мне, — продолжил Георг Людвиг.

— Не понравится! Не будь дураком, племянник. Это лучшая партия, какая только может тебе подвернуться.

— Ну, нам ведь тоже есть что предложить, знаете ли.

«Нахальный мальчишка! — подумал Руперт. — Ганновер! Разве можно его сравнивать с возможностью получить корону Англии!»

— Ходят слухи, что у Марии может никогда не быть детей. И в таком случае…

— Анна станет Королевой, а я — принцем-консортом. Но я не знаю, не приятнее ли быть полноправным Герцогом в Ганновере, чем супругом Королевы в Англии.

— Тебя могут сделать Королем, поскольку ты находишься в линии наследования, а у Вильгельма и Марии детей нет, и твой сын от Анны может стать наследником престола. Что ты об этом думаешь?

— Я бы хотел немного посмотреть страну, прежде чем высказывать свое мнение.

— Ты очень уверен в себе, племянник.

— Если я не буду в себе уверен, то и никто другой не будет.

«Высокомерен! Тщеславен! И совершенно не осознает, насколько он неотесан. Карл будет исподтишка подшучивать над ним. Весь двор будет смеяться у него за спиной. А он будет слишком глуп, чтобы это понять. Каковы его шансы жениться на Анне?»

— Думаю, — сказал Руперт, — мне лучше подготовить Короля к твоему приезду. Затем я представлю тебя ко двору. А пока тебе лучше остановиться в моем доме в Спринг-Гарденс.

Так Георг Людвиг высадился в Англии.

Георг Людвиг планировал подыскать себе дом в Англии, но как только Король услышал о его прибытии, он тут же отправил гонца в дом в Спринг-Гарденс с вестью, что Георг Людвиг ни в коем случае не должен искать жилье. Покои уже ждали его в Уайтхолле, где Карл примет его сразу по прибытии, и Его Величество желает, чтобы во время пребывания в Англии он жил в Уайтхолле en cousin, как он выразился.

Георг Людвиг был рад это слышать, но Руперт наблюдал за происходящим с довольно сардонической усмешкой, ибо чем больше он видел Георга Людвига, тем больше гадал, как тот будет чувствовать себя в Уайтхолле.

Итак, в сопровождении принца Руперта Георг Людвиг отправился в Уайтхолл, и сразу по прибытии его проводили в приемный зал Короля. Там, окружая Короля, стояли его министры и придворные — все усыпанные драгоценностями, в лентах, париках и перьях. Изготовители лент, перьев и кружев, должно быть, наживают в Англии целые состояния, подумал Георг Людвиг; как и изготовители румян, мушек и прочих средств для наведения красоты, если судить по внешнему виду женщин — да и некоторых мужчин, — мимо которых он проходил по пути ко Двору. Народ Англии решил вырядиться в яркие перья после серых лет пуританского правления, и даже спустя двадцать с лишним лет они, казалось, все еще наслаждались этой показухой.

Георг Людвиг чувствовал на себе строгий взгляд Руперта, когда приближался к Королю, и посмотрел в самые веселые черные глаза, какие ему когда-либо доводилось видеть; они сияли на смуглом лице, отмеченном печатью жизнелюбия и смеха. Рот был циничным, но причудливым, искушенным, но добрым. Это было самое характерное лицо, какое Георг Людвиг когда-либо видел.

— Добро пожаловать в Англию, — сказал Карл. — Теперь вы должны сообщить мне новости о моей кузине, герцогине Софии. Как она поживает в далеком Ганновере? С ее стороны было весьма щедро уступить вас нам ради нашего удовольствия.

Георг Людвиг пробормотал по-французски — на языке, на котором к нему обратился Карл, — что его матушка здорова и передала с ним письмо, которое он должен вручить лично Королю и никому иному.

Карл протянул унизанную кольцами белую руку.

— Я заберу его в свои личные покои, где смогу прочесть в уединении.

Георг Людвиг, вытаращив глаза, пялился на женщин. Он слышал об этих женщинах. Луиза де Керуаль, французская шпионка; Манчини, которую называли самой красивой женщиной в мире; и Нелл Гвин, дерзкая лицедейка. Все разные, но все поразительно привлекательные, они создавали фон для этого Короля, печально известного своей любовью к остроумию и женщинам.

Черные глаза оценивали Георга Людвига; Король думал: «Бедняжка Анна. Печально будет дитяти, если ей достанется этот. Он будет так же плох на свой лад, как Вильгельм на свой. Груб, как конюх. Неотесанные манеры, похотлив, как… Король Англии, но без его тонкости, без его обожания прекрасного пола. Нет, я не могу позволить моей милой малютке Анне достаться этому типу».

— А теперь вы расскажете нам новости о ваших родителях и о Ганновере. Мы все жаждем услышать.

Георг Людвиг начал рассказывать о Ганновере, сухо перечисляя подробности, которые могли вызвать лишь зевоту у слушателей, пока Карл не сказал:

— Я вижу, вы такой затейник, что очаруете моих друзей на всю ночь, если я не прерву ваше повествование. — И добавил по-английски: — И я также вижу, что вы ввели некоторых из них в заблуждение, будто ночь уже наступила. Бекингем, прошу вас, перестаньте храпеть; это не слишком элегантно.

— Ваше милостивое Величество, я открыл средство от бессонницы.

— Его Светлость делает комплимент вашей речи, — сказал Карл Георгу Людвигу.

— Я не понимаю языка, на котором вы говорите, — пробормотал Георг Людвиг.

Бекингем продолжил:

— Его Высочеству следует рассказывать о Ганновере. Это послужило бы страждущему от бессонницы миру лучше, чем опиум.

— Я провожу вас к Королеве, — сказал Карл Георгу Людвигу. — Она пожелает поприветствовать вас.

Так, в обществе Карла, Георг Людвиг прошел через залы Уайтхолла, пока они не добрались до покоев Королевы; и там была черноглазая португалка — Королева Англии. «Бесплодная», — подумал Георг Людвиг, и в его глазах это было самой интересной ее чертой, поскольку именно это делало его визит столь важным. Она была мягкой и любезной, и когда он попытался поцеловать край ее платья, она грациозно воспротивилась этому, словно желая помешать ему, и вместо этого протянула для поцелуя руку. Все это показалось Георгу Людвигу довольно глупым; он в любом случае считал недостойным для мужчины целовать подол женского платья, но, похоже, здесь так было принято, и черноглазый Король, к которому он начинал испытывать недоверие, потому что не мог его понять, казалось, ожидал этого.

Карл взял Георга Людвига под руку, после того как тот попытался немного поговорить с Королевой и ее дамами, и сказал: он догадывается, что гость жаждет встретиться с принцессой Анной. Но, возможно, он встретил достаточно членов семьи на сегодня, так что, если он явится в королевские покои на следующий день, его племянница будет очень счастлива поприветствовать родственника.

Лондон был привлекателен, подумал Георг Людвиг. Ему нравились блеск и оживление улиц. Ему нравились женщины с выставленной напоказ грудью, с накрашенными лицами и мушками, и их приветливые глаза. Они выставляли себя в окнах, в то время как толстые, уютного вида женщины внизу призывали его войти в их дома, когда он проходил мимо. Он не понимал их языка, но в такого рода сделках слова были излишни. Его дядя Руперт предупреждал его, чтобы он не попал в беду из-за женщин, потому что именно это случилось с Вильгельмом Оранским, когда тот приезжал к этому двору. Был большой скандал, когда Вильгельм, напоенный озорными друзьями Короля, разбил окна в покоях фрейлин и пытался добраться до них. И это был Вильгельм Оранский — человек, не слишком жаловавший женщин. Что же может случиться с похотливым конюхом из Ганновера!

— Эти люди, — предостерег принц Руперт со своей постели (в последнее время, как он сказал Георгу Людвигу, он проводил там много времени, так как его беспокоили ноги), — любят шутить; и особенно охотно они подшучивают над наивными молодыми иностранцами. Так что будь начеку.

Георг Людвиг решил быть осмотрительным. Поэтому улицы привлекали его больше, чем двор, особенно модный Мэлл, где по утрам появлялся Король — либо демонстрируя свое мастерство в игре в пэлл-мэлл, либо прогуливаясь среди людей, которые обращались к нему без церемоний, пока разносчики выкрикивали свои товары. Цветочницы, молочницы и торговки апельсинами бродили в толпе; и все, казалось, были заняты какой-то игрой во флирт и тайные свидания.

Это был завораживающий город, решил Георг Людвиг. Лавки с выставленными на продажу товарами, среди которых, естественно, было изобилие лент, кружев и мушек для лица; продавцы баллад, распевающие свои песни, пока печатные листы трепетали на ветру; театры и царящий вокруг них ажиотаж; кареты, которые с грохотом пробирались сквозь толпу, а их набеленные седоки с мушками на лицах часто опускали окна, чтобы крикнуть что-то другу или бросить платок тому в толпе, с кем желали завести знакомство.

Все это было пестрым, чужеземным, волнующим — и в Ганновере не было ничего похожего.

И все же Георг Людвиг был настороже. Он не желал быть выставленным на посмешище, как это случилось с его родственником Вильгельмом Оранским.

Он жаждал увидеть принцессу Анну, ибо уже начал задумываться, каково это — жить в этом городе, и полагал, что это пришлось бы ему по вкусу.

Карл приветствовал его с любовью.

— А, — сказал он, — теперь к принцессе Анне. Я покажу свое расположение к вам, позволив поцеловать ее.

— Поцеловать ее в щеку? — спросил Георг Людвиг.

Смуглое лицо озарилось ослепительной улыбкой.

— В губы. Это английский обычай. Вы обнаружите, что у нас есть весьма приятные английские обычаи. Но, без сомнения, у вас в Ганновере есть столь же приятные.

Георг Людвиг почувствовал себя неловко, не зная наверняка, не смеется ли над ним Король.

А вот и принцесса Анна — пухлая, румяная, с подслеповатыми глазами, довольно миловидная, но все же склонная смотреть на него с подозрением. Она помнила, как поспешно выдали замуж ее сестру, и гадала, не собираются ли они проделать то же самое с ней. Она слышала неблагоприятные отзывы об этом молодом человеке, сыне кузины ее отца Софии. Он ей решительно не нравился; она сравнивала его с графом Малгрейвом, к которому питала весьма романтические чувства и которого из-за этого недавно отослали в Танжер.

— Ну же, — воскликнул Карл. — Приветствуйте даму.

Георг Людвиг, холодно оглядывая Анну, заметил критику в ее глазах. Если он не нравился ей, то и она не нравилась ему. Ей следовало бы знать, что их встреча была устроена по политическим причинам.

Холодно он коснулся ее губ своими, остро чувствуя насмешливый взгляд Короля.

— Отличная встреча! — сказал Карл. — А теперь, возможно, вы не откажетесь проводить Принцессу вон в тот альков и рассказать ей о добродетелях Ганновера.

Георг угрюмо посмотрел на Принцессу, которая ответила ему холодным взглядом.

Они сели там, где было указано, и он заговорил по-французски.

Она ответила, что не владеет этим языком свободно, и не мог бы он говорить по-английски.

Английского он не знает, ответил он; и она посмотрела на него высокомерно, словно желая сказать, что те, кто не умеет говорить на английском языке, достойны лишь глубокого сожаления.

Разговор был вялым и сбивчивым, пока Король не прислал одного из придворных им на выручку.

***

Бернсторф, главный министр Целле, смотрел в пылающий огонь в своих личных покоях и думал о будущем.

Он будет богат. Эрнст Август дал понять, что щедро вознаградит его. В ящике его кабинета была заперта золотая табакерка с бриллиантами, за которую дадут огромную цену, когда он ее продаст; а сделает он это, как только найдет подходящего покупателя, и это лишь предвкушение того, что грядет, как намекнула Клара фон Платен; а всем было известно, в какие тайны посвящает ее любовник.

У него будет своя земля; он не будет зависеть ни от кого — сам себе господин, устанавливающий свои правила. И ждать осталось недолго, ибо теперь открывались возможности обогащения из других источников.

Посланник из Голландии ясно дал ему понять: если он сможет убедить герцога Целльского согласиться на брак дочери с кузеном Георгом Людвигом, он будет вознагражден поистине великолепно.

А почему бы и нет? Он заслужил награду, учитывая, что Герцогиня ненавидит Ганновер и всех, кто с ним связан, и никогда не позволит, чтобы ее обожаемую дочь, ее драгоценную овечку, принесли в жертву чужим прихотям. Это была грандиозная задача: настроить Герцога против Герцогини, разорвать союз с Вольфенбюттелем и заключить новый с Ганновером! Большинство сказало бы, что он пытается совершить невозможное. И так оно, пожалуй, и было — несколько лет назад, даже несколько месяцев назад.

Герцог любил свою Герцогиню так же преданно, как и прежде — как жену и женщину. Но раньше он смотрел на нее как на богиню. Бернсторф полагал, что ему удалось умерить обожание Герцога. Мало-помалу, в течение нескольких лет, он постепенно подтачивал тот пьедестал, на который Герцог возвел свою жену. Она все еще была красива; преданная жена и мать, этого не изменить. Но была ли она тем всеведущим существом, каким Герцог когда-то ее считал? Он определенно испытывал некоторое недовольство из-за нее; именно она диктовала политику Целле. Нелепо, чтобы такое положение дел продолжалось — так указывал Бернсторф. «Нелепо» было верным словом — ибо человек, позволяющий женщине управлять собой, всегда будет мишенью для насмешек. Своим отношением Герцогиня превращала Герцога в пустое место; ей следовало бы знать, что управлять своим государством — долг и привилегия Герцога.

Герцог начал понимать это. Время от времени он настаивал на своем, что порой шло вразрез с желаниями Герцогини. Не то чтобы он непременно жаждал этого решения; но это было дело принципа, как указывал Бернсторф; что до самого Бернсторфа, он всегда выступал на стороне Герцога против Герцогини.

А теперь это дело со свадьбой. О чем думали его голландские друзья? Разве они не знали, что Георг Людвиг находится в Лондоне с целью встречи с принцессой Анной? Поэтому было безопасно предложить возможность этого брака, ведь крайне маловероятно, что он когда-либо состоится.

Он произвел несколько поспешных подсчетов, пытаясь выяснить, сколько времени пройдет, прежде чем у него будет достаточно денег, чтобы стать землевладельцем. Если удастся устроить брак между Целле и Ганновером, этот момент станет значительно ближе.

Почему его голландские друзья просили об этом? Обладали ли они какими-то особыми сведениями о делах? Неужели все шло не так, как надеялись София и Эрнст Август, отправляя сына в Лондон?

Он встал от камина и направился в личные покои Герцога, где, к своему облегчению, застал господина одного.

— Входите, Бернсторф, — сказал Герцог, оторвавшись от книги, которую читал.

«Как же он любит легкую, удобную жизнь! — подумал его министр. — Вот почему Герцогине было так легко доминировать над ним. С другой стороны, именно поэтому любой твердой личности будет нетрудно сделать то же самое».

— У вас что-то на уме? — спросил Герцог.

— Я уже некоторое время думаю о том, как жаль, что невозможен союз между Ганновером и Целле.

— Между Ганновером и Целле! Как это возможно?

— Если бы Кронпринц женился на нашей Принцессе, семейные распри закончились бы, два княжества соединились в одно, и все земли Брауншвейг-Люнебурга вновь были бы собраны вместе, как того всегда желала семья.

— Невозможно, — улыбнулся Георг Вильгельм.

— Вовсе не невозможно… если бы молодые люди поженились.

— Вы догадываетесь, зачем Георг Людвиг сейчас в Англии.

— Надеется заполучить принцессу Анну.

— Думаете, Карл согласится?

— Надеюсь, что нет.

— Что, Бернсторф?

— Мне пришло в голову, что Вы были бы рады положить конец распрям в Вашем доме, что Вы хотели бы вернуть те отношения, которые когда-то связывали Вас с братом.

— Что ж… это мечты, Бернсторф.

— Великие и благословенные события часто начинаются с мечты.

— Ты сегодня настроен весьма романтически, Бернсторф.

— Я не могу перестать думать о том, как приятно было бы видеть два Дома в гармонии.

— Признаю, это было бы приятно, но Герцогиня никогда не согласится. Герцогиня София слишком унизила ее, и так, что она никогда этого не забудет. Она твердо намерена заключить союз с Вольфенбюттелем. Антон Ульрих всегда был ее добрым другом. Более того, сама Принцесса начинает привыкать к молодому человеку, а ее мать никогда не позволит выдать ее замуж против воли.

— Она могла бы со временем полюбить кузена.

— Георг Людвиг едва ли привлекателен. Но что за чепуху мы несем, Бернсторф. Скоро мы услышим победное объявление от Софии о том, что ее первенец станет мужем английской принцессы. Разве это не сделает ее счастливой?

Бернсторф рассмеялся. Он видел, что посеял семена сомнения в уме Герцога. Георг Вильгельм был бы рад союзу с Ганновером, ибо разве не желал каждый немецкий князек сохранить родовые земли в целости? К тому же он был человеком покладистым; он ненавидел враждовать с братом и приветствовал бы возможность вернуть старую дружбу.

— Думаю, как бы сильно она ни любила англичан, она была бы не менее счастлива видеть Целле и Ганновер объединенными.

— Никогда, ты не знаешь Софию. Да и мы были в очень плохих отношениях.

— Только... из-за Герцогини.

Это было дерзко; это подчеркивало правду. Герцог нахмурился, и Бернсторф засомневался, не зашел ли он слишком далеко.

— У Герцогини, разумеется, были веские причины для обиды, — поспешно добавил Бернсторф. Он немного смущенно рассмеялся. — Она была бы недовольна мной, узнай она, что я высказал подобное предложение. Молю, не выдавайте меня, милорд.

Георг Вильгельм рассмеялся.

— Будь спокоен. Я ничего не скажу.

***

Клара дождалась уединения в спальне, прежде чем начать атаку.

— Ты слышал новости из Англии? — спросила она.

— Новости? Какие новости?

— В Палате общин приняли Билль об отводе, но Лорды его отвергли, и Король распустил Парламент. Никакого Билля об отводе, и Яков наследует Карлу как король Англии — пусть он и католик.

— Далекая политика меня не касается.

— Даже когда Георг Людвиг пытается поймать удачу с принцессой Анной?

— И что, по-твоему, это означает?

— Что Георг Людвиг станет неприемлемым мужем для Анны. По правде говоря, до меня дошли слухи...

— Полно, Клара, у тебя повсюду шпионы?

— На твоей службе, милорд.

— Ах, Клара, что бы я без тебя делал? Что я делал до того, как ты навязала мне свое внимание?

— Зачем волноваться о прискорбном прошлом? Я здесь, к твоим услугам, и вот что я скажу тебе: Георг Людвиг не произвел благоприятного впечатления.

— А кто ожидал иного? Если бы он произвел, это было бы впервые в жизни.

— Они его не примут. Его отправят восвояси, поджав хвост.

— Карл не нанесет такого оскорбления своей дорогой кузине Софии.

— Давай позаботимся о том, чтобы у него не было такой возможности.

— Ты имеешь в виду, мы должны отозвать его?

Клара кивнула.

— Под каким предлогом?

Она помолчала некоторое время, а затем решилась:

— Есть один план, который очень дорог тебе, я знаю. Есть одна вещь в твоей жизни, о которой ты горько сожалеешь.

— Мы говорили о Георге Людвиге.

— Это касается Георга Людвига. Ты глубоко сожалеешь о ссоре с братом, герцогом Целльским. По правде говоря, теперь, когда я так хорошо тебя знаю, я верю, что ты сожалеешь об этом больше, чем о чем-либо другом, случившемся в твоей жизни.

— Ты говоришь это, Клара, когда я твержу тебе, как жалею, что не встретил тебя раньше.

— Это в прошлом и исправлено, но ссора все еще существует. Я хотела бы положить ей конец; я хотела бы видеть Целле и Ганновер едиными. Я хотела бы видеть дружбу там, где когда-то была вражда, и возвращение к старой традиции — один правитель для одной семьи.

— Клара, о чем ты говоришь?

— О том, что в Целле есть Принцесса, которая унаследует огромные богатства и земли; а в Ганновере есть Принц, который мог бы на ней жениться.

— Георг Людвиг женится на Софии Доротее! Клара... ты серьезно?

— Совершенно серьезно.

— И ты думаешь, герцогиня София согласится на это?

— Нет. Она всем сердцем стремится в этот рай... в Англию. Но Англия не для Георга Людвига. Мне это совершенно ясно. Мы должны вытащить его оттуда, пока это можно сделать с достоинством, и этот союз между Целле и Ганновером следует, по крайней мере, рассмотреть.

— Это так... неожиданно.

— Хорошие планы часто таковы.

Эрнст Август тихо присвистнул.

— Клара, — сказал он, — ты блестящая женщина.

— Мой блеск в распоряжении Вашего Высочества, — ответила она.

— Но... — добавил он.

— Но это сумасбродная затея, — закончила она за него. — Возможно. Но, по крайней мере, стоит над ней поразмыслить. Прошу тебя, ничего не говори герцогине Софии. Она никогда не простит меня, если подумает, что я предложила такой брак.

— Я, конечно, ничего не скажу. В любом случае она никогда не согласится.

— Мы обсудим это вместе... только мы вдвоем. Мы взвесим преимущества и недостатки. Это будет, по крайней мере, забавно.

***

Принцесса Анна сидела перед зеркалом, пока одна из ее дам помогала ей надеть перчатки. Это была одна из девиц Вильерс, с которыми она воспитывалась; старшая из них уехала в Голландию с Марией и, как говорили, стала любовницей Вильгельма — хотя трудно было поверить, что Вильгельм вообще мог кого-то желать.

— Мой веер? — спросила Принцесса.

— Вот, Ваше Высочество.

— Благодарю.

— Как Вам идет голубой, Ваше Высочество.

Анна улыбнулась; она всегда была дружелюбна со своими фрейлинами и редко соблюдала церемонии.

— Даже этот молодой человек из Ганновера наверняка восхитился бы.

— Вы думаете, он не восхищается... часто?

Девушка выглядела смущенной.

— Я... я предпочла бы не говорить, Ваше Высочество.

— Почему, что это за тайна?

— Скорее всего, это просто сплетни.

— Я желаю это услышать.

— Это глупые разговоры, Ваше Высочество.

Анна вдруг стала властной:

— Я сказала, что желаю это услышать.

Девушка прикусила губу.

— Говорят, Ваше Высочество, что этот молодой олух... простите меня, Ваше Высочество, но его манеры приводят в бешенство меня и всех Ваших друзей... говорят, что он нашел Вас... отталкивающей, и именно поэтому был так груб при встрече.

— Он нашел меня отталкивающей! — вскричала Анна, поднимаясь; ее розовые щеки залились багрянцем. — Говорю тебе, это он вызывает у меня тошноту. Я бы не вышла за этого человека, будь он хоть самим королем Франции.

— Ах, Ваше Высочество, его никогда нельзя принять за короля Франции, который, как я слышала, столь же учтив и галантен, как само Его Величество... или почти.

— Я пойду к Его Величеству. Я скажу ему, что ничто на земле не заставит меня выйти замуж за этого немецкого мужлана. Я скажу ему, что лучше умру. Я лучше покину Дворец и буду жить швеей... или прачкой.

— Уверена, Его Величество никогда не позволит Вам этого сделать, Ваше Высочество. Но я слышала, что и он не в восторге от этого парня. — Она начала дрожать. — Вы никому не скажете, что это я...

— Будь спокойна, — сказала Анна. — Я никому не скажу ничего, кроме того, что отказываюсь выходить за этого немца.

Анна взяла веер и вышла из покоев, а ее фрейлина села писать письмо сестре Елизавете в Голландию, чтобы сообщить: она сделала так, как ей было велено, и верит, что весьма преуспела с Принцессой.

***

Из окна кабинета мужа Элеонора наблюдала за дочерью, ехавшей верхом в компании Элеоноры фон Кнезебек. Они спешились, конюх принял лошадей у девушек, и они, под руку, вошли в замок.

— Чему ты улыбаешься? — спросил Георг Вильгельм, подходя и становясь рядом с ней.

— Нашей дочери, — сказала она. — Мне кажется, она с каждым днем становится всё прелестнее.

— Все больше похожа на мать, — сказал Георг Вильгельм, нежно беря жену под руку.

— В сентябре ей исполнится шестнадцать, — продолжила Элеонора. — Думаю, ей пора замуж.

— Шестнадцать… неужели?

— Неужели! Это факт. Я думаю, София Доротея готова к браку. Возможно, мы слишком ее опекали, но она захочет любви. Я чувствую это в ней; и я хотела бы видеть ее счастливой в браке.

Вспомнив тайные разговоры с Бернсторфом, Георг Вильгельм почувствовал беспокойство. Он не осмелился упомянуть Герцогине о предложении брака с Ганновером.

— О, она еще молода, — парировал он.

— Ты как все отцы. Они хотят вечно считать дочерей детьми.

— Нет, я бы так не сказал.

Элеонора повернулась и улыбнулась мужу.

— А я бы сказала. Впрочем, думаю, нужно что-то предпринять в ближайшее время. Окончательная помолвка. Антон Ульрих начинает проявлять нетерпение.

— Пятнадцать… это так мало!

— Я не имею в виду немедленную свадьбу. Нам понадобится несколько месяцев на подготовку.

Георг Вильгельм начал: «Э-э…» Но это было слишком трудно. Он догадывался, какова будет ее реакция. Ужас. Он любил ее; он не мог вынести мысли о том, что расстроит ее. И все же часть его помнила выражение глаз Бернсторфа. Неужели весь его двор и двор Ганновера смеются над ним за спиной, называя подкаблучником? Если бы это было лишь тайной, ему было бы все равно. Он понимал, что он слабый человек. Он всегда искал удовольствий; теперь же он хотел покоя и комфорта. Соединив жизнь с Элеонорой, он был счастлив и хотел, чтобы так и оставалось.

Элеонора повернулась и посмотрела на него.

— Мне кажется, ты не горишь желанием устраивать этот брак.

Тогда он решился.

— Мне это кажется почему-то неправильным. Она была помолвлена с братом, а потом он умер. Кажется…

— О, но это было всего лишь обещание.

— Да, но в каком-то смысле это создает некое родство.

— Это абсурд.

Он слегка нахмурился. Да, она действительно пыталась давить на него. Но почти сразу его мелкое раздражение угасло, ибо она обняла его за шею и прижалась щекой к его лицу.

— О, мой дорогой, иногда мне кажется, что мы оба слишком сильно ее любим. Мы оба хотим, чтобы для нее все было абсолютно идеально, и оттого чрезмерно тревожимся.

Он крепко обнял ее.

— Это правда, — сказал он.

«Сейчас, — сказал он себе. — Самое время. Упомяни о преимуществах союза с Ганновером». Он попытался, но слова застряли в горле.

Тянуть время! Выгадывать время! Таково было правило его жизни.

— Я не хочу ничего торопить, — услышал он собственный голос. — Давай немного подождем. Давай подождем… — он подсчитал. Шесть месяцев? За шесть месяцев он может многое сделать. Может, даже поговорит с ней, склонит к своей точке зрения. — Давай подождем до сентября, — сказал он.

— Сентябрь, — сказала Герцогиня. — Ее день рождения. Да, это хорошая мысль. Мы объявим о союзе с Вольфенбюттелем в ее день рождения.

Георг Вильгельм отогнал неприятные мысли. Сентябрь наступит через шесть месяцев. Он всегда был человеком, живущим настоящим.

***

Бернсторф встретил Клару фон Платен где-то на двадцатимильном отрезке пути, разделявшем Целле и Ганновер.

— Ну что, — спросила Клара, — у вас есть новости?

— Антон Ульрих теряет терпение, и Герцогиня тоже. Она добивается окончательной помолвки.

— А Георг Вильгельм?

— Он тянет время, но так и не набрался смелости поговорить с ней.

— Если мы не будем осторожны, она обручит девицу с Вольфенбюттелем, и тогда будет слишком поздно.

— Знаю.

— Разве вы не можете что-нибудь сделать, чтобы это остановить?

— Если бы вы знали Георга Вильгельма, вы бы поняли мои трудности. Он не может заставить себя возражать ей лицом к лицу — хотя, будьте уверены, если бы нам удалось застать его одного… если бы она уехала… тогда мы получили бы согласие.

— Нет надежды, что она уедет?

— Они никогда не разлучаются. Кроме того, ее не убедить оставить любимое дитя.

— И вы не думаете, что ее можно убедить? В конце концов, брак с Ганновером и возможность — пусть смутная, признаю — того, что девушка станет Королевой, если Георг Людвиг когда-нибудь займет трон Англии, наверняка лучшее предложение, чем брак с Вольфенбюттелем.

— Но девушка весьма привязана к вольфенбюттельскому мальчику, и это имеет значение для Герцогини. О Георге Людвиге мы слышим не самые лестные отзывы.

— Что вы имеете в виду?

— Грубые, неотесанные манеры и слишком много любовниц. София Доротея воспитывалась в любви, среди французских манер и тому подобного. Герцогиня хочет, чтобы с ней обращались как с драгоценным фарфором, когда она покинет родительский дом.

— Девице лучше бы вылезти из своей скорлупы и начать жить.

— И я так говорю. Но попробуйте сказать это Герцогине.

— Значит, вы думаете, он согласится на этот вольфенбюттельский брак?

— Он бы хотел ради спокойствия. Но у него есть огромное желание помириться с братом, ведь, судя по всему, в юности они были очень близки.

— Да, я слышала об этом. Эрнст Август тоже хотел бы возобновить дружбу.

— А Георг Людвиг?

— Да что он! Он готов поработать племенным жеребцом, когда требуется, при условии, что в остальное время ему позволят бродить вокруг в поисках телок по своему выбору. Он в расчет не идет. Как и девица.

— Для матери она идет в расчет.

— Вы должны держать нас в курсе. Если дело не выгорит, вы станете намного беднее, чем могли бы быть.

— Знаю.

— Сообщайте мне о малейшем событии.

— Будет исполнено.

Они попрощались; и Бернсторф, возвращаясь в Целле, был весьма встревожен.

***

Эрнст Август вошел в покои жены, размахивая пачкой бумаг и сильно хмурясь. Он знаком показал ее фрейлинам, что желает остаться с Герцогиней наедине.

— Я вижу, что-то не так, — тихо сказала София.

— Не так! Еще бы. Эта маленькая увеселительная поездка нашего сына в Англию обойдется очень дорого, и платить придется мне.

— Но если…

Эрнст Август поднял руку.

— Не обманывай себя. Боюсь, тут ты просчиталась. Никакой английской свадьбы для Георга Людвига не будет; и выяснение того, что я и так чувствовал еще до того, как он отправился с этим дурацким поручением, влетело мне в копеечку.

— Дурацкое поручение! Отказываюсь в это верить. А ты считал, что это отличная идея — отправить его туда.

— Я уступил тебе, это правда.

— Но что случилось? Его приняли при дворе Карла. Ему даже отвели покои в Уайтхолле.

— Да, и я слышал, что принцесса Анна и слышать об этом не хочет. Герцог Йоркский вернулся ко двору из ссылки в Шотландии; Билль об отводе не стал законом. Ходят даже слухи, что Карл втайне не против католичества. Он отдал Марию протестанту Оранскому и не склонен отдавать Анну немецкому герцогу, даже если тот протестант. Вот как я это вижу.

— Но как ты можешь быть уверен?

— Ему дали утешительный приз — степень доктора права в Кембридже. И это при том, что он ни слова не говорит по-английски! Словно они насмехаются над ним. Если бы он учился немного усерднее и выучил английский, он мог бы хоть как-то себя проявить. Но он не может. На что ему надеяться? Он должен вернуться домой, пока его не выставили еще большим дураком, чем он уже выглядит.

— Ты хочешь сказать, что намерен отозвать его?

— Я уже это сделал.

Лицо Софии вспыхнуло от гнева, но Эрнст Август сунул бумаги ей в руку.

— Взгляни на это. Тогда увидишь, во что мне обошлось это бесплодное путешествие. И поймешь, что Георг Людвиг должен вернуться в Ганновер и найти невесту поближе к дому.

Герцогиня София уставилась на цифры. Она готова была заплакать от ярости. Для нее они означали конец мечты. Теперь она это осознала; с тех пор как ее уродливый маленький Георг Людвиг был младенцем, она мечтала о его восшествии на престол Англии.

А Эрнст Август был в гневе. Она втянула его в ненужные расходы. Он не скоро об этом забудет. Если бы он не послушал ее, Георг Людвиг никогда бы не поехал в Англию, чтобы пробить брешь в отцовском кошельке и выставить себя дураком.

Хорошо снова оказаться в Ганновере, думал Георг Людвиг. Лондон ему понравился, но людей он так и не понял. Они слишком много смеялись, и, как ему казалось, над ним. Неужели их забавлял всякий, кто не говорит на их языке и не следует их обычаям?

Однако был один обычай, которому Георг Людвиг мог следовать весьма охотно.

Подъезжая к дворцу, он увидел в окне Марию. Она с явным нетерпением высунулась наружу, а позади нее стояла ее сестра, эта женщина Платен, которая становилась все более важной для его отца. Она наблюдала за ним и Марией, но он почти не обратил на нее внимания.

Отец встретил его мрачно; он все еще подсчитывал расходы на поездку. Мать была торжественно-печальна, воспринимая его возвращение с пустыми руками как трагедию.

Георг Людвиг слушал их приветствия вполуха. Мать желала знать все, что произошло с ним при английском дворе; отца интересовало, сколько денег он потратил.

Унылое возвращение домой, подумал Георг Людвиг, если не считать того факта, что Мария выставила себя напоказ, ясно давая понять, с каким нетерпением она его ждала.

Герцогиня София заперлась у себя, чтобы скорее забыть о трагедии; она много читала и писала письма ученым друзьям по всей Европе. Она так рассчитывала на брак сына с английской принцессой и не могла вообразить, что же заставило планы пойти прахом. Причиной могли быть только неотесанные манеры Георга Людвига. Как же она жалела, что старшим сыном не родился кто-то другой!

Эрнст Август в присутствии Клары фон Платен говорил с сыном о визите в Англию.

— Пф! — бросил он. — Пусть оставляют девку себе. В море полно другой рыбы.

Георг Людвиг ухмыльнулся.

— Красавицей ее точно не назовешь, да и избалована она сверх меры.

— Да, обе эти девицы избалованы. Что ж, Вильгельм знает, как укротить старшую.

— Я бы укротил младшую.

— Не будем расстраиваться из-за этого.

— Его Высочество прав, — сказала Клара. — Он бы знал, как управиться с этой… Анной.

Георг Людвиг одарил ее сальной, но дружеской ухмылкой. Он догадывался, что Мария обсуждала с ней его мужскую удаль. Что ему нравилось в Марии, так это отсутствие ханжества не только в делах, но и в словах. Он полагал, что ее сестра такая же — а может, и еще хлеще.

— Придется поискать невесту поближе, — сказал Эрнст Август.

Георг кивнул.

— Как насчет твоей кузины из Целле?

У Георга Людвига отвисла челюсть.

— Только не…

— Да, — нетерпеливо вставил Эрнст Август. — А кто еще может быть в Целле, кроме твоей кузины Софии Доротеи?

— О нет…!

— Почему нет? Она наследница. Было бы хорошо положить конец нашим ссорам.

— Мы и так наследуем от моего дяди.

— Она сама по себе богатая наследница. И не забывай обо всем имуществе, которое умудрилась скопить ее мать.

— Я не хочу эту девицу.

— Почему нет? Она красавица.