Принцесса Целльская

РОМАН В БРЕДЕ

Георг Вильгельм не находил себе места. Возвращаться в Венецию желания не было. Он был волен ехать куда угодно, ведь Эрнст Август и София исправно исполняли долг перед Вельфами. У них было уже двое сыновей: Георг Людвиг рос здоровым, хотя и на редкость уродливым, а в детской к нему присоединился маленький Фридрих Август.

Было забавно наблюдать за Эрнстом Августом в роли отца и главы дома. Как он переменился! Он больше не смотрел на Георга Вильгельма снизу вверх, как бывало прежде. Он стал человеком амбициозным, готовым утверждать положение, которое обрел, заняв место брата, и стремившимся обеспечить маленькому Георгу Людвигу достойное наследство.

Недавно он получил Епископство Оснабрюк — ту самую кафедру, что была основана Карлом Великим. Выбор странный, но по условиям Вестфальского мира князья-епископы Оснабрюка должны были чередоваться: католик, затем лютеранин; и лютеранского епископа капитул избирал из дома Брауншвейг-Люнебург. Так пал жребий на Эрнста Августа, и поскольку эта должность приносила власть и богатство, он с радостью ее принял. Он тут же перевез семью в замок Ибург, решив сделать его своей резиденцией.

Он наслаждался жизнью. «Надо было заставить его заплатить мне за то, что было сделано, — размышлял Георг Вильгельм. — Никакой жертвы он не принес».

Они отдалялись друг от друга. Эрнст Август стал типичным семьянином, Георг Вильгельм — закоренелым холостяком. Единственной чертой, объединявшей их, была глубокая чувственность, ибо, хотя Эрнст Август и был женат, верным мужем он отнюдь не являлся. Он исполнял долг перед Софией, давая ей возможность рожать детей, но не стоило ожидать, что одна женщина сможет удовлетворить его полностью. Он был полон решимости жить своей жизнью и дал понять: хотя подданные будут оказывать Софии всяческое уважение, а сама она вольна управлять домом как полновластная хозяйка, ему должно быть позволено идти своим путем. София это понимала; она никогда не жаловалась на его любовниц; она распоряжалась детьми и хозяйством и была королевой в своих владениях. Что ж, она не станет требовать невозможного.

Итак, Эрнст Август преуспел. Ему даже удавалось немного путешествовать — хотя и не слишком далеко, и не слишком долго. Он видел, что Георг Вильгельм ничего хорошего не добивается своими постоянными отлучками. Сам он любил охоту, еду, выпивку и женщин. Пока он мог получать всё это и растить семью, он был доволен.

Иное дело Георг Вильгельм. Беспокойно порхал он по континенту, пока наконец не прибыл в Бреду, прослывшую приютом изгнанников, ибо в этом приятном городе они собирались вместе и жили безрассудно и с надеждой, как и свойственно изгнанникам.

В Бреде сложился королевский круг — там обосновались изгнанные принцы и принцессы, короли и королевы, а также знать, имевшая причины покинуть родину. Кто-то был богат, многие бедны; и те, кто не мог соперничать с богатыми хозяйками салонов при дворе Реставрации в Англии или с блестящей роскошью Версаля, обустраивали дома в Бреде. Они довольствовались тем, что оказывали гостеприимство особам, ныне пребывающим в тени, но полным надежд вернуть власть — в каковом случае те, возможно, вспомнят друзей своих скудных дней.

Мать Софии, бывшая королева Богемии, живала в Бреде; бывал здесь и принц Уэльский Карл, ныне вернувшийся в Англию, где, по его словам, его встретили так тепло, что, должно быть, он сам виноват в столь долгом отсутствии.

По улицам громыхали кареты бывших великих или почти великих; дамы, одетые по последней французской моде, отвечали на приветствия галантных кавалеров, проезжая мимо. Каждый день, казалось, давал повод для какого-нибудь блистательного бала или маскарада. Жители Бреды гордились своим иностранным населением, принесшим городу такое процветание.

Георга Вильгельма приняли радушно. Он не был изгнанником, а приехал исключительно ради удовольствия; слуги подыскали ему достойное жилье, и уже в первые дни он получил послание от принцессы Тарентской с приглашением на бал.

Георг Вильгельм был в восторге. Бреда успокаивала его; здесь царили изящество и шарм, словно прямиком из Версаля. Это отличалось от Венеции. Климат был не столь мягким; не хватало романтических каналов и прелести маскарада, завершающегося на площади Святого Марка; но в Бреде витал дух возбуждения, которого недоставало Венеции, и он чувствовал, как поднимается настроение. Пока слуги одевали его к балу, он осознал, как мудро поступил, передав всё Эрнсту Августу. Свобода стоила любой цены.

Бал был великолепен, и принцесса встретила его весьма бурно.

— Мой дорогой, дорогой герцог! — воскликнула она, протягивая обе руки для приветствия. — Какое удовольствие! Мы теперь почти родственники. Вы и впрямь поступили дурно, отвергнув мою племянницу. Вы удивлены. Разве вы не знали, что герцогиня София — моя племянница?

— Невероятно. Я полагал, вы сестры.

— Ну вот, вы мне льстите. Или замужество так состарило милую Софию? Я слышала, у нее два чудесных мальчика! Как счастлив, должно быть, дорогой епископ! А вы… о нет, вы прирожденный холостяк и, похоже, намерены им и оставаться. Надеюсь, вы не планируете скоро покинуть Бреду. Помните, мы оба немцы. В конце концов, француженка я только по мужу. Но вы встретите здесь восхитительных людей… восхитительных…

Она уже была готова приветствовать следующего гостя, и он прошел дальше. Какие чарующие женщины! Он танцевал, расточал лесть, и всё это напоминало сотню других балов, на которых он бывал, пока не встретил Элеонору.

Она была высока, и ее темные густые волосы были высоко уложены на голове, лишь один локон спадал на плечо; у нее был ослепительный цвет лица и сверкающие темные глаза; и Георга поразили ее полные достоинства манеры, редкие для столь юной особы, и скромность, которая встречалась еще реже.

Она говорила по-немецки, как иностранка, и по акценту он понял, что она француженка.

Принцесса представила его ей.

— Позаботьтесь о моей маленькой фрейлине, — сказала она, — а она проследит, чтобы позаботились о вас, ведь это ваш первый визит к нам, и мы хотим, чтобы он стал предвестником многих других.

Возможно, она немного лукавила. Возможно, думала о его репутации любителя любовных интриг и о добродетели Элеоноры; но и она, и эти двое были поражены тем, что случилось в ту ночь.

Они танцевали и разговаривали. Те, кто хорошо знал Георга Вильгельма, удивились бы, ибо манера его изменилась. В голосе появилась мягкость, какой прежде не бывало. В его замечаниях отсутствовали двусмысленности; он не планировал кратчайший путь к желанной цели. Не то чтобы она его не восхищала; напротив, он никогда еще не был так очарован; но с первого мгновения их встречи это приключение стало не похоже ни на что, что он знал ранее. Он отвел ее в альков, слегка скрытый листвой, где, как он сказал, они могли бы поговорить с удобством. Он хотел знать, почему она в Бреде, как давно она здесь, сколько намерена оставаться и что ее сюда привело.

— Я была при французском дворе, — сказала она, — но мы гугеноты.

— Значит, в изгнании? — спросил он.

Она кивнула.

— И вы мечтаете вернуться?

— Не при нынешнем положении дел. Это было бы неразумно.

— Значит, вы живете здесь, в доме принцессы.

— Она так добра к нам.

— К вам… и к другим?

— К моей семье. К моему отцу и сестре Анжелике.

— Им следовало назвать вас Анжеликой, — сказал он ей. — Это имя вам подошло бы. Хотя ваше мне нравится больше. Впрочем, пожалуй, любое имя, будь оно вашим, стало бы прекрасным просто поэтому.

— Вы любите делать комплименты.

— А вы — получать их, хотя знаю, вы, должно быть, устали от них.

— Больше всего я люблю правду, — ответила она.

— Возможно, мне позволят познакомиться с вашим отцом и сестрой.

— Уверена, они будут рады. Мой отец — Александр д'Эсмьер, маркиз д'Ольбрёз.

— Думаете, ему будет приятно принять меня?

— Он всегда рад принимать друзей принцессы Тарентской. Она была так добра к нам. Обилие друзей помогает унять… тоску по родине.

— И вы страдаете от нее?

— Немного. Хотя, пожалуй, не так сильно, как отец. Легче покидать дом, когда ты молод. Думаю, он часто видит во сне Пуату. Он хотел бы вернуться. Но как? Его поместья были конфискованы после отмены Нантского эдикта, когда правительство начало преследовать гугенотов.

— Должно быть, это печально для вашей семьи, но я могу лишь радоваться, ведь это привело вас сюда.

Она была совершенно очаровательна, и, оправившись от первого потрясения — оказаться рядом с самой красивой и привлекательной молодой женщиной, какую он когда-либо встречал, — он начал гадать, как скоро сможет сделать ее своей любовницей.

Он был слишком опытен, чтобы совершить неверный шаг; он прекрасно понимал, что придется набраться терпения. Он был готов немного подождать, но от этого кульминация, когда она наступит, покажется лишь еще более желанной.

Весь вечер он вел себя осторожно — и все же словно во сне. И, прощаясь с принцессой, он так и не назначил свидания ее прелестной фрейлине, не будучи уверен, как это сделать.

— Надеюсь, — лукаво произнесла принцесса, — мадемуазель д'Ольбрёз хорошо о вас позаботилась?

— Восхитительно, — ответил он.

— Я так рада. Вы выглядите так, словно мой скромный бал действительно доставил вам удовольствие.

— Огромное, — пылко ответил он. — Никогда прежде я не получал такого удовольствия от бала.

Она рассмеялась и легонько ударила его веером.

— Я в восторге. Значит, моя маленькая мадемуазель исполнила свой долг. Она такая добрая и добродетельная девушка. Я знала, что могу доверить вам ее… а ее — вам.

Два дня спустя он явился в дом принцессы и испросил аудиенции.

Его вновь приняли милостиво. Он огляделся в поисках Элеоноры. Ее нигде не было.

— Вы довольны пребыванием в Бреде? — спросила принцесса.

— Не уверен. Мне пришло в голову, что не стоит предаваться одним лишь удовольствиям, пока я здесь.

Принцесса подняла брови и спросила, что у него на уме.

— Боюсь, моим образованием в части языков несколько пренебрегли. Я тут подумал, что пока гощу здесь, было бы неплохо как-то это исправить.

— Вот как? И какой же язык вы желаете изучить?

— Французский. Я надеялся, вы могли бы порекомендовать учителя.

— Не сомневаюсь, что найду. Какой-нибудь старый дворянин — изгнанник из Франции, весьма нуждающийся в средствах, — был бы рад немного заработать.

— У вас здесь, в Бреде, много французских друзей.

Она лукаво посмотрела на него:

— Как вы уже заметили во время вашего прошлого визита.

— Да. Там была одна молодая француженка…

— Ах, мадемуазель д’Ольбрёз. Какая превосходная мысль! Ее отец мог бы вам помочь. Ох, хотя я не уверена. Это очень гордая семья. Вы понятия не имеете, насколько гордыми могут быть некоторые из этих эмигрантов. Гордость, кажется, растет из нищеты.

— Возможно, демонстрировать ее — единственный для них способ напомнить другим о своем былом величии.

— Уверена, вы правы. Не думаю, что маркиз согласится стать учителем французского. Кажется, я знаю одного старого профессора…

— Ну, боюсь, я не хотел бы подходить к делу столь серьезно. Он замучает меня уроками, которые окажутся выше моих способностей к сосредоточению.

— Но, мой дорогой друг, вам придется сосредоточиться, если вы хотите выучить язык.

— Я скорее имел в виду обучение через беседу… легкую, занимательную беседу.

— Такую, какую вы могли бы вести с юной леди?

— Именно.

— Скажем, с… мадемуазель д’Ольбрёз?

— Это я и имею в виду.

Она рассмеялась и кивнула.

— Что ж, я могу спросить Элеонору, как она отнесется к тому, чтобы давать вам такие уроки. Сделать это?

— Я счел бы это величайшим одолжением.

— Мне будет приятно доставить вам удовольствие, — ответила она. — В конце концов, теперь мы связаны родством через брак. Но я должна предупредить вас, кузен. Мы ведь кузены? Давайте притворимся, что так. Это такое приятное, уютное родство. Я должна предупредить вас: только мадемуазель д’Ольбрёз будет учить вас французскому языку. От вас не ожидается, как бы велико ни было искушение, что вы научите ее чему-либо.

Она рассмеялась и продолжила:

— Соглашусь, она очаровательное создание. Самая прелестная девушка, какую я когда-либо видела. Вы согласны со мной?

Он серьезно кивнул.

— Подумайте, кузен. Она никогда не станет вашей любовницей. Не лучше ли на данном этапе обратить внимание на более легкую добычу? Я бы не хотела, чтобы ваше пребывание в Бреде было чем-то омрачено.

— Вы очень добры.

— Ну, мы же… кузены, и я хочу вам помочь.

— Так вы спросите эту леди, согласится ли она наставлять меня во французском языке?

— Если вы по-прежнему уверены, что хотите его выучить?

— Никогда в жизни я не был так уверен, — ответил он.

— Тогда я спрошу ее.

Когда он ушел, она некоторое время пребывала в задумчивости. Он был красивым мужчиной, искушенным в искусстве обольщения. Интересно будет посмотреть, что теперь произойдет. Как он пойдет в атаку на неприступную добродетель Элеоноры. Она и представить себе не могла, чем всё это закончится.

Принцесса Тарентская любезно предоставила им комнату. Элеонора сидела по одну сторону стола, он — по другую; он следил за ее жестикулирующими руками, слушал ее мелодичный голос.

— Французский, несомненно, самый очаровательный язык в мире, — сказал он. — Когда на нем говорите вы, — добавил он. — Мои же попытки, кажется, вызывают лишь веселье.

Это были забавные уроки. Он говорил ей, что никогда прежде учение не доставляло ему такого удовольствия. Как всё было бы иначе, учи она его в юности; он мог бы стать ученым. Несмотря на это, как она заметила, во французском он продвигался не слишком быстро.

Каждый раз, выходя из этой комнаты, он дивился самому себе. Обычно он вел свои любовные дела совсем не так; сейчас он походил на наивного школьника. Прошло две недели, он всё еще брал уроки французского, но был ничуть не ближе к тому, чтобы сделать ее своей любовницей, чем в тот первый вечер на балу.

Но она не была к нему равнодушна. За ее сдержанностью скрывалась теплота… дружбы? Она была рада его видеть; признавалась, что ей нравится учить так же, как ему — учиться. Это было полезно им обоим, отмечала она; взаимная выгода: пока он немного продвигался во французском, она совершенствовала свой немецкий.

Неизбежное случилось, когда он спрягал глагол «любить».

— Je vous aime, — сказал он ей; а она сделала вид, что считает это частью урока.

— Правильно, — сказала она.

— Правильно и неизбежно, — ответил он. — С того момента, как мы встретились, я знал: встреча с вами — самое важное, что когда-либо случалось со мной.

Он схватил ее за руки через стол, но она спокойно улыбалась ему.

— Я не жду, что вы полюбите меня так же глубоко, так же преданно, как я люблю вас… пока, — торопливо продолжал он. — Но я должен получить возможность показать вам…

В ее глазах читалось недоумение.

— Принцесса говорит мне, что вы не в том положении, чтобы делать подобные признания, — сказала она.

— Вы поедете со мной в Германию. Мы будем жить там вместе до конца наших дней… но не всё время, конечно. Мы будем путешествовать… увидим мир. Я повезу вас в Италию, в Англию…

— Но как это возможно? — спросила она.

— Как? Мы просто поедем. Вот как.

— Разве это не правда, что вы дали клятву брату никогда не жениться?

— Жениться… — пролепетал он.

Она холодно улыбнулась.

— Вижу, о женитьбе вы и не помышляли. — Она встала. — Урок окончен. Я полагаю, вы согласитесь, что при таких обстоятельствах продолжать не стоит.

Он вскочил на ноги и оказался рядом.

— Элеонора… — Он попытался обнять ее, но она отстранилась.

— Не думаю, что вы понимаете, — сказала она. — Мы бедны… мы изгнанники… но моя семья никогда не позволит мне вступить в такие отношения, какие вы предлагаете. Прощайте, милорд герцог, мне жаль, что вы не объяснились раньше.

С этими словами она оставила его. Он стоял, глядя ей вслед, — ошеломленный, разочарованный и отчаянно несчастный.

— Что мне делать? — спросил он принцессу.

Она склонила голову набок и с нежностью посмотрела на него. Такой красавец. Такой искусный любовник. Что ж, на этот раз он и впрямь встретил достойную противницу.

— Эти французские дворяне… они так горды, — напомнила она ему.

— Я понимаю. Я и не хотел бы, чтобы она была иной… но что я могу сделать?

— Вы могли бы предложить содержание. Они очень бедны. Виды отца на будущее тревожны… если только одна из его дочерей — или обе — не заключат богатые браки.

— Если дело в деньгах…

— По сравнению с ними, мой дорогой лорд герцог, вы очень богаты, и вы отдали бы многое, чтобы завоевать мою милую маленькую Элеонору. Но, возможно, денег будет недостаточно. Однако мы можем попытаться.

— Вы поговорите с ней?

— Я готова сделать многое, чтобы вы были счастливы, — ответила она.

Маркиз д’Ольбрёз улыбнулся своей прекрасной дочери.

— Решать тебе, дитя мое, — сказал он.

— Но как я могу принять такое… бесчестье? Разве не вы всегда говорили, что наша гордость — это всё, что у нас осталось?

— Говорил, и я так считаю. Но нелегко заключить хороший брак, когда нет приданого. Мне нечего тебе предложить… ни тебе, ни Анжелике. Как всё было бы иначе, не будь мы изгнаны из родного дома!

— Вы же не предлагаете мне принять его предложение?

— Я бы не стал предлагать тебе делать то, чего ты не хочешь.

— Но, отец, он просит меня стать его любовницей!

— Верно. Но он говорил о содержании… а мужчина обычно не предлагает такого случайной любовнице. Я верю, будь это возможно, он женился бы на тебе.

— Но, mon père, это невозможно.

В комнату вошла Анжелика. Она была очень хорошенькой девушкой, но ей не хватало выдающейся красоты Элеоноры.

Маркиз перевел взгляд с одной дочери на другую и вздохнул.

Две прелестные девушки, а у него нет средств, чтобы устроить их жизнь. В этом, полагал он, и заключалась его величайшая трагедия. С годами жизнь не становилась легче. Он рисовал в воображении старость в нищете, жизнь из милости других. Не самая приятная перспектива для гордого старика.

А если Элеонора примет предложение герцога Брауншвейг-Люнебурга? Он богат; он принц — пусть и небольшого немецкого княжества. Он не глава своего дома, потому что жив старший брат и он сам подписал отказ от своих прав — но…

И всё же он не стал убеждать её, что это шанс обеспечить будущее семьи. Во Франции любовница принца была силой — часто большей, чем жена. Элеонора была достаточно француженкой, достаточно гордой, красивой и умной, чтобы сыграть роль, прославленную столькими её соотечественницами. В своём скромном масштабе она могла бы стать Дианой де Пуатье. В такой роли теряешь мало гордости, но обретаешь много почестей.

Но этот мужчина, конечно, был немцем; у них не было ни той утончённости вкуса, ни тех представлений о галантности, что у французов.

Выбор за ней. Но если она согласится, если сыграет свою роль так, как, он был уверен, она способна сыграть, сколько блага она могла бы принести семье!

Элеонора, знавшая его так хорошо, угадала мысли, промелькнувшие в его голове. Она была немного шокирована, и всё же так хорошо всё понимала.

Когда она удалилась в свою комнату, Анжелика последовала за ней.

— О тебе говорит вся Бреда, — сказала Анжелика. — Как я тебе завидую!

— Зря. Моё положение далеко от завидного.

— Говорят, герцог Георг Вильгельм безумно влюблён в тебя. По-моему, он очень привлекателен. Не понимаю, как ты можешь ему отказывать.

— Тогда жаль, что он не перенёс свои чувства на тебя.

— Ну же, Элеонора, не дуйся. Mon dieu! Так это правда?

— Что?

— Ты в него влюблена.

Элеонора сердито отвернулась.

Влюблена ли? Она не была уверена. Но Анжелика заметила что-то в её поведении, какую-то перемену.

Если он отчается и уедет, она будет совершенно несчастна. Это ли любовь?

Если бы он предложил брак, с какой радостью она бы согласилась! Но как гордая дочь гордого рода может согласиться стать любовницей?

Принцесса Тарентская с интересом наблюдала за влюблёнными. Так очаровательно, говорила она, в этом пресыщенном мире. Она была уверена, что со временем Элеонора смягчится.

Она сказала об этом Георгу Вильгельму и добавила, что, если он предложит морганатический брак, это может помочь убедить Элеонору.

— Увы, она получила строгое воспитание, и ей всегда внушали, что жить с мужчиной без брака нельзя.

— Я был глупцом! — вскричал Георг Вильгельм. — Если бы я не заключил договор с братом, как счастлив я был бы жениться на ней. Меня сдерживает только моё заявление об отречении. Я знаю, что хочу прожить с Элеонорой всю оставшуюся жизнь, и мне никогда не понадобится другая женщина. Мне будет довольно её одной. Моя дорогая принцесса, я не могу описать вам, насколько я изменился. Я другой человек. Если бы я знал, что способен испытывать эту страсть, эту нежность, это желание спокойной жизни с одной женщиной, я никогда не был бы таким глупцом и не подписал бы тот контракт. Теперь я знаю, почему отказал Софии. Должно быть, я втайне чувствовал, что меня ждёт Элеонора.

— Как это мило! — вздохнула принцесса. — Как романтично! Вы обещали содержание, которое сопутствовало бы настоящему браку… вы предложили морганатический брак… большего вы сделать не можете. Я уверена, что Элеонора любит вас.

— Вы уверены? — восторженно воскликнул он.

— Мой дорогой Георг Вильгельм, какое наслаждение быть влюблённым! О да, она обожает вас. Она стала бы вам чудесной женой, а вы были бы лучшим мужем на свете. Вы познали пустоту простой страсти, неудовлетворённость, которая неизбежно следует за похотью. Вы влюблены, и это прекрасно. Верю, со временем вы победите. Я дам бал в честь вас обоих, который в некотором роде скрепит ваши отношения. Когда она узнает, как все мы в Бреде поддерживаем наших дорогих романтических влюблённых, она может смягчиться, ибо она жаждет этого, уверяю вас. О, как она жаждет! Меня ей не обмануть. Она влюблена в вас так же сильно, как и вы в неё.

Он с жаром поцеловал руки принцессы. Она была его очень дорогим другом. Если бы он не был так беззаветно влюблён в свою Элеонору, то, несомненно, влюбился бы в неё.

— Никаких больше комплиментов такого рода, мой дорогой, — упрекнула принцесса. — Они могут дойти до ушей Элеоноры, и тогда она решит, что была права, продолжая сопротивляться вам, каким бы обворожительным вы ни были.

Но он благодарен, заверил он её. Он будет благодарен до конца своих дней.

Это был блистательный бал, и почётными гостями стали герцог Георг Вильгельм и мадемуазель Элеонора д’Ольбрёз.

Они танцевали вместе, разговаривали и не скрывали радости от общества друг друга.

Вечером принцесса подозвала их и сказала, что счастлива дать этот бал в их честь.

— Хочу, чтобы вы знали, моя драгоценная фрейлина: все мы в Бреде желаем вам добра. Примите это как память об этом счастливом вечере.

Она вложила в руки Элеоноры медальон — портрет Георга Вильгельма в обрамлении бриллиантов.

— Что я могу сказать? — воскликнула Элеонора, глубоко тронутая.

— Скажите то, что должны сказать ему, дитя моё. И это порадует меня больше всего.

Она оставила их одних, и Георг Вильгельм увлёк Элеонору в нишу бального зала, как в тот первый вечер их знакомства.

— Видите, — сказал он, — теперь вы должны сказать «да». Все желают этого.

— Я хочу, — ответила она, — но…

— Обещаю вам, вы никогда не пожалеете об этом шаге, моя дорогая.

— Не думаю, что пожалею, но я никогда не буду вашей женой и…

— Это будет брак.

— Не законный, не имеющий силы.

— Он будет иметь силу во всех отношениях.

— А наши дети, что с ними? Я не могу произвести на свет незаконнорождённых детей.

— У них будут все почести, какие я только смогу им дать.

— Не знаю. Я не могу сказать.

— Но вы любите меня.

— Да, — серьёзно ответила она. — Я люблю вас.

— Теперь я одержу победу. Вы не сможете устоять передо мной. Элеонора, душа моя, скажите «да» сейчас. Пусть этот чудесный вечер станет самым счастливым в моей жизни… пока что. Пусть он станет началом всей моей радости.

— Я дам вам ответ завтра.

— И это будет «да».

— Думаю, да… надеюсь, да… и, увы, боюсь, что да, — ответила она.

То была счастливая ночь. Он был уверен в успехе. Он уже мысленно составлял условия договора. Церемония должна быть во всех отношениях столь же торжественной, как и церковный обряд венчания. Им не о чем будет жалеть.

Жалеть придётся ему… жалеть о контракте, который он имел глупость заключить с Эрнстом Августом. Почему он тогда не понимал, что не хотел жениться лишь потому, что никогда не был влюблён, что не понимал любви, пока не встретил Элеонору!

Он злился на себя за то, что не может дать ей всего — всего, чего она желала. И всё же он возместит этот единственный недостаток. С ней будут обращаться как с королевой.

Завтра он нанесёт визит её отцу. Они поговорят… составят планы.

Он лежал без сна, думая о завтрашнем дне.

У его постели появился слуга.

— Милорд герцог, гонец.

Роковые слова. Он всегда боялся их, ибо они неизменно приносили тревожные вести из дома.

— Веди его ко мне, немедля.

Человек стоял у кровати, грязный с дороги и усталый, но с тем возбуждением на лице, которое свойственно гонцам, принесшим важные новости — добрые или дурные. По тому торжественному выражению, которое он напускал на себя, герцог почуял недоброе.

— Милорд герцог, герцог Кристиан Людвиг мёртв.

— Мёртв! — вскричал Георг Вильгельм, приподнимаясь. — Мой брат… мёртв.

— Да, милорд. И это не всё. Герцог Иоганн Фридрих захватил замок Целле и объявил, что будет удерживать его против вас.

Георг Вильгельм вскочил с постели; судьба была против него; Элеонора уже почти смягчилась; и вот пришли вести, требующие его немедленного возвращения в свою страну.

Он явился в жилище маркиза д’Ольбрёз.

— Monsieur le Marquis, я должен поговорить с вашей дочерью без промедления.

— Конечно, конечно, — ответил маркиз. — Я скажу ей, что вы здесь.

Элеонора поспешно вошла в комнату, но, едва увидев возлюбленного, поняла: стряслась беда.

Он взял её за обе руки и заглянул в лицо.

— Любовь моя, я должен вернуться в Целле сей же день. Мой старший брат умер, и старший из двух оставшихся братьев захватил мой замок и пытается править вместо меня. У меня нет выбора. Если я хочу сохранить то, что принадлежит мне, я должен ехать немедленно.

— Да, — сказала она, — вы должны ехать.

— А я всё еще не получил вашего ответа.

— Я не могу решить… не могу. Молю, дайте мне время.

Он вздохнул. Затем пылко поцеловал ее руку.

— Я вернусь, — сказал он ей. — Как только дела будут улажены, я буду с вами. Но я хочу, чтобы вы взяли эти бумаги. Тогда у вас не останется сомнений в моих чувствах к вам.

— Мне не нужны лишние доказательства. Я знаю. Если бы только я могла примирить всё то, что мне внушали как правильное, с тем, о чем просите вы и чего желаю я!

Он нежно обнял ее.

— Со временем примирите, — сказал он. — Как только я улажу это злосчастное дело, я приеду к вам, или, что еще лучше, вы должны будете приехать ко мне. А сейчас… я должен вас оставить.

Через несколько часов герцог Георг Вильгельм уже выезжал из Бреды, и когда Элеонора изучила оставленные им документы, она увидела, что в случае его смерти он отписал ей всё свое состояние.

Она рыдала в ужасе от мысли, что он, возможно, отправляется на битву с собственным братом.

Не будь у нее мыслей о детях, которые могут у них родиться, она бы тут же написала ему, что приедет по первому зову. Но из-за этих мыслей она всё еще колебалась.

Внутрисемейные распри — это зло. В этом были согласны все братья; но Иоганн Фридрих объявил, что отомстит братьям за то, что они обошли его в пользу Эрнста Августа, не посоветовавшись с семьей. В прошлом братья договаривались тянуть жребий и полагаться на удачу; но Георг Вильгельм поступил своевольно, передав Софию и всё, что с ней причиталось, самому младшему брату. По этой причине Иоганн Фридрих и взбунтовался. Более того, Георг Вильгельм навлекал на семью дурную славу. Его никогда не было дома. Сначала Венеция, теперь Бреда. Пора было преподать ему урок.

Но когда Георг Вильгельм во весь опор примчался назад в Целле, у Иоганна Фридриха пропало желание поднимать против него оружие, и он согласился, что подобные проблемы следует обсуждать за столом переговоров; но Георг Вильгельм должен понять: если ему позволено править своим маленьким княжеством, он не может просто перепоручать власть другим; он обязан присутствовать лично. С долгим проживанием на чужбине должно быть покончено.

Георг Вильгельм признал разумность этих доводов. Ему нужно остепениться. Так уж вышло, что именно этого он и хотел… с Элеонорой.

Если она приедет к нему, если они смогут зажить одним домом, он не попросит ничего, кроме как тихо доживать свои дни на родной земле.

Братья встретились. Смерть Кристиана Людвига означала передел владений; в результате совещания Георг Вильгельм стал герцогом Целльским, Иоганн Фридрих — герцогом Ганноверским, а Эрнст Август остался епископом Оснабрюкским. Все были довольны — даже Иоганн Фридрих.

Теперь, думал Георг Вильгельм, оставалось лишь вернуться в Бреду и привезти Элеонору домой, в Целле.

Его министры неодобрительно качали головами, когда он сообщил, что возвращается в Бреду.

— Милорд, — заметили ему, — если вы уедете сейчас, Иоганн Фридрих снова предъявит те же претензии, что и раньше. Вы потеряете Целле, ибо, хотя народ и предпочитает вас в качестве своего герцога, ваши вечные странствия вызывают недовольство. Они хотят, чтобы вы правили ими, но только лично.

— Уверяю вас, я ненадолго.

— Уезжать сейчас опасно. Вы должны оставаться здесь по меньшей мере год, прежде чем снова отправиться за границу.

Георг Вильгельм был в отчаянии. Элеонора всё еще не дала согласия, и, возможно, только он мог ее убедить.

Он тут же написал ей, объяснив положение дел. После небольшой задержки пришел ответ, в котором она велела ему забыть ее, ибо она перенесла оспу и лишилась красоты. Теперь он не сможет ее любить, и она молила его выбросить ее из головы, как она пытается выбросить его из своей.

Лишилась красоты! Он представил, как ее ослепительный цвет лица испорчен, как нежная кожа изрыта отметинами, уродующими столь многих, кто иначе слыл бы красавицами. Он плакал; он скорбел; но день или два спустя понял, что хочет Элеонору, красива она или нет.

О чем и написал ей.

Ему написала принцесса Тарентская. В Бреде по нему скучали, но слышали, что домашние дела больше не дают ему поводов для беспокойства. Бедняжка Элеонора была глубоко несчастна. «Она любит вас, мой дорогой герцог, не позволяйте себе думать иначе. Не верьте тому, что она говорит, ибо она пытается облегчить вам жизнь без нее. Несмотря на печаль, она так же прекрасна, как и прежде. У нее самый чудесный цвет лица во всей Бреде. У меня сердце разрывается видеть ее такой грустной, а я уверена, мой дорогой, что вы не желаете разбить мне сердце».

Читая письмо, он улыбнулся.

Значит, Элеонора лгала ему… ради него… чтобы всё упростить.

Он твердо решил добиться двух вещей: получить Элеонору и сохранить Целле.

Он решил нанести визит в Оснабрюк. В конце концов, Эрнст Август всегда был его другом, а София казалась довольной своей судьбой, так что, возможно, она не держала зла за то, что он ее бросил.

Он попросит у них совета и помощи.

София приняла его милостиво. «Как он красив! — подумала она. — То, что он немного осунулся и похудел, ничуть не умаляет его обаяния».

Он прошел в детскую и увидел детей. Георгу Людвигу было почти пять, Фридриху Августу — четыре, и оба были здоровыми мальчиками.

— Что вы думаете о моих сыновьях? — спросила София, внимательно следя, не промелькнет ли у него зависть.

— Вам повезло. Уверен, мой брат в восторге.

— Насколько я слышала, вы теперь не рады, что отреклись от своих прав. Правда ли, что в Бреде есть дама, на которой вы хотели бы жениться?

— Правда. Я хочу обстоятельно поговорить о ней с вами и Эрнстом Августом. Думаю, вы можете мне помочь.

— Помочь вам? Вам нужна помощь, чтобы уговорить даму? — Смех Софии прозвучал резковато.

«Значит, он влюблен! — думала она. — Он и помыслить не мог жениться на мне. Предпочел отказаться от прав, лишь бы сбежать от меня. А теперь, если он так увлечен этой французской особой, как твердят слухи, он чувствует, что поспешил. Жалеет, что не бросил меня просто так, не утруждаясь поисками мужа для меня!»

Она могла бы возненавидеть его — если бы он не был так красив, куда обаятельнее Эрнста Августа, и если бы она, узнав о предстоящем браке с ним, не решила в него влюбиться.

— Вы выслушаете мое предложение?

— Контракты остаются в силе, — мрачно ответила она.

— Разумеется. Я имел в виду не это. Георг Людвиг весь во внимании.

— Он умный ребенок.

— Двое умных детей! Счастливица София! Счастливчик Эрнст Август! Я уверен, вы захотите помочь мне стать счастливым.

Георг Людвиг поднял деревянный меч.

— Дядя, — сказал он, — я буду солдатом.

Георг Вильгельм подхватил мальчика на руки. Какой же он уродец, этот малыш, но глаза сияют.

— Мы отправимся на войну вместе, племянник.

— Я тоже пойду! — пропищал Фридрих Август.

— Конечно.

— Идемте, — сказала София, — скоро подадут обед. А после мы поговорим.

Они покинули детскую, и Георг Вильгельм направился в свои покои во дворце.

«Они довольны, — подумал он. — София не держит на меня зла, а Эрнст Август должен быть мне очень благодарен. Они мне помогут».

Они сытно поели сосисок и красной капусты с имбирем и луком — блюдо, от которого Георг Вильгельм отвык за время пребывания за границей.

Он с тоской вспоминал французскую кухню за столом принцессы Тарентской. Но о Бреде думать не стоило — лишь о том, как вызволить оттуда Элеонору.

Он заметил, что при каждой встрече Эрнст Август казался другим. Он тучнел от чересчур сытной жизни — жирной немецкой еды и тяжелого эля, который они пили. Он часто охотился, изредка путешествовал и выбирал себе любых женщин при дворе.

«Типичный правитель, — подумал Георг Вильгельм. — Насколько иной была бы его собственная жизнь с Элеонорой!»

А что же София? Она была полна достоинства, ни на миг не забывая о своей королевской крови, и пока все остальные помнили об этом, ее не заботило, что муж открыто ей изменяет. Она безраздельно правила домом и никогда не позволила бы ни одной из его любовниц возвыситься над собой. Она была главной женщиной в замке, его полновластной хозяйкой; и пока Эрнст Август признавал это, он мог идти своей дорогой. Теперь, разумеется, она надеялась на новых детей. Двоих было мало; по этой причине Эрнст Август должен был проводить с ней определенные ночи.

Это было полюбовное соглашение, и Эрнст Август был доволен своим браком.

София скрывала свои истинные чувства, и это было к лучшему, ибо Георг Вильгельм понятия не имел, какие эмоции вызывает в ней, и когда она сказала, что хочет помочь ему, он поверил.

Оставшись с ними наедине, он объяснил ситуацию им обоим.

— Жаль, что она француженка, — заметил Эрнст Август. — Никогда не доверял французам.

— Полно тебе, брат, мы знаем, что французы были нашими врагами. Но в этом нет вины мадемуазель д’Ольбрёз и ее семьи. Помилуй, они же изгнанники из Франции. Людовик выдворил их. Это должно расположить тебя к ним.

— Ты думаешь, мы можем тебе помочь? — спросила София.

— Да, пригласив ее сюда. Отнеситесь к ней с уважением. Если вы это сделаете, она поймет, что, несмотря на обстоятельства, ей оказывают все почести, причитающиеся моей жене.

— Но она не будет твоей женой, — поспешно вставил Эрнст Август. — Об этом не может быть и речи.

— Знаю. Знаю, — устало ответил Георг Вильгельм. — Я поклялся, что не женюсь. Но я мог бы вступить в брак… морганатический. Против этого вы возражать не можете.

— Документы должны быть составлены с особой тщательностью.

— Разумеется.

«Как же время меняет людей!» — подумал Георг Вильгельм. Перед ним сидел Эрнст Август, настороженный и подозрительный; а ведь всего несколько лет назад он сделал бы все на свете, лишь бы угодить обожаемому старшему брату.

— Ну что, пригласим ее к нам? — спросил Эрнст Август у Софии.

Ей льстило, что в подобных вопросах он подчиняется ее решению; это была плата за то, что она закрывала уши на хихиканье и прочие звуки, доносившиеся из его спальни.

— Нам нужно это обдумать, — медленно произнесла она. — Если мы возьмем ее под свое покровительство, это могут истолковать превратно.

— Каким образом? — потребовал ответа Георг Вильгельм.

— О, создать проблемы легко. Посмотри, как Иоганн Фридрих едва не отобрал у тебя Целле. Не вернись ты вовремя, кто знает, что могло бы случиться.

— Ты должна сделать это для меня, — настаивал Георг Вильгельм. Он положил руку ей на предплечье.

Она чувствовала это прикосновение — но успешно скрыла свою реакцию.

«Как он молит за нее! — с гневом подумала она. — Молит так же пылко, как отвергал меня!»

— Мы подумаем, — холодно сказала она.

— И когда ты дашь мне ответ?

— Завтра.

— Жду тебя сегодня ночью, — сказала София Эрнсту Августу. — Нужно обсудить это дело.

Он кивнул. Пришло время им снова разделить ложе, к тому же на эту ночь у него не было иных планов.

В спальне он сел на кровать, наблюдая за ней.

— Ну?

— Думаю, нам следует пригласить эту женщину.

— Ты готова пойти на это?

— Полагаю, будет лучше, если он станет жить со своей любовницей. Разумеется, никем иным она стать не сможет. Мы должны в этом убедиться.

— Естественно, это все, на что она может рассчитывать. У меня есть его подпись на документах.

— Я видела сегодня выражение его глаз. Честолюбие, сказала я себе. И я боюсь этого честолюбия.

— Но он подписал бумаги. Я держу их под замком.

— Там их и следует хранить. Но он изменился, и нам нужно быть осторожными. Когда он отписал тебе свои права, он был легкомысленным юнцом, желавшим лишь порхать от одного приключения к другому. Теперь он стал серьезным. Он хочет, чтобы эта женщина стала его женой. Как думаешь, чего он захочет потом? Детей. А когда они появятся, он захочет для них поместий.

— Которых он не может им дать.

— Которых, — согласилась София, — он не может им дать. Но это не помешает ему желать этого. И эта женщина… она тоже захочет. Наш Георг Людвиг — наследник; но что, если у Георга Вильгельма родится сын?

— Георг Людвиг все равно останется наследником.

— Георг Вильгельм богат… богаче тебя… несмотря на то, что он тебе передал. Я бы предпочла Целле Оснабрюку. И Целле должно достаться Георгу Людвигу.

— Так и будет.

— Мы должны быть осторожны. Вот почему я хочу видеть эту женщину здесь. Я хочу понять, что это за создание, сумевшее так переменить его. И я хочу, чтобы она знала: мечтать бесполезно. Она — никто, а я — принцесса Королевского дома. В моих жилах течет английская кровь.

— О, опять ты о своих англичанах!

— Так уж вышло, что я горжусь своим родством с гордым народом.

— Который убил твоего дядю!

— Это сделала горстка их вожаков. Теперь народ счастлив возвращению моего кузена Карла на трон. Я горжусь тем, что я англичанка, Эрнст Август, и мне все равно, кто об этом знает. У них, по крайней мере, есть один Король, правящий ими… они не раздроблены на все эти мелкие княжества, которые поодиночке мало чего стоят. Вот почему Георг Людвиг должен унаследовать как можно большие владения. Он должен получить Ганновер, Целле, Оснабрюк… все наследство Брауншвейг-Люнебургов. А эта женщина попытается помешать, если сможет, особенно если родит мальчиков… Ты понимаешь мою мысль? Я приглашу ее сюда. Я покажу ей, что если она и входит в эту семью, то с клеймом незаконности, и ей не стоит питать иллюзий о том, что получат ее дети или она сама. Она прибудет как метресса герцога Целльского — не как его жена. Вот что она должна уяснить, и именно поэтому я приглашаю ее сюда.

— Значит, ты собираешься помочь нашим влюбленным?

— Да, я собираюсь помочь им, потому что считаю полезным, чтобы Георг Вильгельм остепенился, наплодил несколько ублюдков и помнил, что у них нет наследства, ибо, когда он отказался от меня в твою пользу, он передал вместе со мной и свои права.

— Звучит так, будто ты хочешь наказать его за отказ от столь ценного приза.

— Наказать его? Мне нет до него дела, чтобы желать этого. Я довольна тем, как все обернулось.

— Изящный комплимент, дорогая моя.

Она подошла и встала перед ним — не обольстительная, но призывающая.

— У нас будет большая семья, — сказала она. — Двух сыновей недостаточно.

***

Когда в дом д’Ольбрёзов прибыло письмо из Оснабрюка, оно вызвало переполох.

Элеонора поспешила показать его отцу.

— Это может означать лишь одно, — сказал маркиз. — Семья принимает тебя. Это пишет сама герцогиня, и она принцесса. Письмо составлено в очень радушном тоне. Значит, все хорошо.

— Это означает брак, который не будет признан таковым.

— Дорогая моя, морганатические браки заключались и прежде.

— У моих детей не будет никаких прав.

— Уверен, тебе хватит ума позаботиться об этом.

Элеонора посмотрела на старого отца. Она прекрасно знала, что будет значить для него, если она примет это приглашение и выйдет за Георга Вильгельма. Первым делом Георг Вильгельм назначит маркизу пенсию. Он сам говорил об этом, и она верила, что он сдержит обещания.

Она взглянула на Анжелику — такую веселую и хорошенькую. Какой у нее шанс заключить выгодный брак, будучи дочерью обедневшего француза — пусть и аристократа, пусть французская знать и стоит так же высоко, как немецкие принцы, а зачастую и превосходит их в культуре и цивилизованности! Не то чтобы она хотела критиковать своего немецкого принца; его отсутствие научило ее тому, как несчастна она будет без него.

Семья подталкивала ее, но настойчивее всего были ее собственные желания.

— Я пойду к принцессе, — сказала она. — Она была так добра к нам, ее совет поможет мне решиться.

Принцесса приняла ее с радостью; она прочла письмо Софии.

— Моя дорогая Элеонора, — воскликнула она, — конечно же, ты должна ехать в Оснабрюк. Это письмо означает, что герцогиня София принимает тебя — а если так, то примет и любой немец. Тебе говорят, что, хотя ты и не можешь быть его законной супругой из-за контрактов, препятствующих его браку, во всех остальных отношениях с тобой будут обращаться как с женой.

— Вы… вы почти убедили меня.

Принцесса рассмеялась.

— Моя дорогая фрейлина. Ты же знаешь, что уже всё решила. Ты любишь этого мужчину. Не бойся любви, дитя мое.

Элеонора торжественно вернулась в жилище отца. Маркиз и Анжелика выжидающе смотрели на нее.

— Я сейчас же напишу герцогине Софии, — сказала она. — А теперь… я пойду готовиться к поездке в Оснабрюк.

Лицо маркиза смягчилось. Анжелика бросилась к сестре.

— О, Элеонора… как же мы будем скучать по тебе!

— Ты, Анжелика, не будешь. Мне окажут все почести. А значит, мне нужна собственная фрейлина. Кто лучше подойдет на эту роль, чем моя родная сестра?

Анжелика разрыдалась от счастья, и, взглянув на отца, Элеонора увидела, что и он плачет.

Слезы радости! Слезы облегчения! Элеонора и сама готова была расплакаться. Решение принято. «Я больше никогда не расстанусь с ним, пока я жива», — подумала она.

Георг Вильгельм стоял рядом с герцогиней Софией у подножия парадной лестницы в замке Ибург; глаза его сияли от удовольствия и волнения. Она казалась еще прекраснее, чем в Бреде; в ее красивых темных глазах читалась безмятежность, и, встретившись с ним взглядом, он понял без тени сомнения: она любит его по-настоящему.

«Это самый счастливый миг в моей жизни», — подумал он; и тут же добавил: «Он был бы еще счастливее, если бы я принимал ее в Целле, если бы мог предложить ей настоящий брак».

Но она наконец пришла к нему — и он был благодарен. Он поклялся себе, что посвятит остаток дней тому, чтобы сделать ее настолько счастливой, дабы она не замечала того, чего лишена.

Приятная улыбка Софии скрывала злобу. «О да, — думала она, — она красива. Пожалуй, я не видела женщины красивее. Если бы ее предложили ему с самого начала, он бы ни за что не уступил ее брату».

— Добро пожаловать в Оснабрюк, мадемуазель д'Ольбрёз, — сказала София на хорошем французском.

Элеонора грациозно присела в реверансе. «Все, что она делает, она делает безупречно», — подумал Георг Вильгельм.

«Высокомерная штучка, несмотря на хорошие манеры, — думала София. — Ну что ж, мадемуазель, теперь вы здесь, и вам придется узнать свое место. Изысканные французские манеры не произведут на меня такого впечатления, как на моего одурманенного деверя».

Георг Вильгельм взял Элеонору за руки и обнял на глазах у всех, и София заметила, что эта сцена растрогала присутствующих. Весь мир любит влюбленных — кроме Софии и Эрнста Августа. А красота и обаяние, какими обладала эта француженка, всегда вызывали интерес и симпатию — если, конечно, не имели обратного действия, пробуждая зависть.

Элеонора представила Анжелику Софии; та улыбнулась юной девушке и сказала, что рада, что она сопровождала сестру в Оснабрюк. А теперь она заберет Элеонору в свои покои, чтобы немного поговорить наедине, прежде чем проводить гостью в приготовленные для нее апартаменты.

В личных покоях Софии подали кофе и соленое печенье. Такой интимный tête-à-tête был честью, которую София оказывала лишь друзьям. Это был знак — как позже объяснил Элеоноре Георг Вильгельм, — что она пришлась Софии по душе, и герцогиня хотела, чтобы все в замке знали об этом.

Позже Элеонору проводили в ее покои, где ее уже ждала Анжелика. Оставшись наедине, Анжелика присела на кровать и рассмеялась.

— О, Элеонора, — воскликнула она, — я так рада, что мы приехали. Эти немцы… такие толстые… такие медлительные. Георг Вильгельм совсем не похож на них. Он другой. Но они мне нравятся, сестра. Я так рада, что мы здесь.

Элеонора улыбнулась восторженности сестры. Она тоже была рада, что они приехали.

То были счастливые дни. Георг Вильгельм катался с ней верхом по окрестностям, гулял в дворцовых садах, и они без умолку говорили о будущем.

С церемонией решили не медлить; Георг Вильгельм объявил, что она должна пройти как обычное венчание. Он заставлял переписывать документы снова и снова, пока они не устроили его, а затем показал их Элеоноре.

— Я хочу, чтобы весь мир знал: единственная причина, по которой этот брак не является настоящим во всех смыслах, — это моя клятва не жениться.

Ей это льстило, но она была глубоко влюблена, и порой ей хотелось покончить с документами и церемониями и просто уехать с любимым.

София очень помогала в те дни, часто приглашая Элеонору к себе на кофе с соленым печеньем. Она расспрашивала о Франции и детстве гостьи, а сама рассказывала об Англии… стране, где никогда не бывала, но к которой, как она уверяла Элеонору, принадлежала больше, чем к любой другой. Она свободно говорила по-английски. Ее французский был хорош, но английский — еще лучше.

— Моя мать была англичанкой… английской принцессой, прежде чем стать королевой Богемии. Это у меня в крови… это сродство с Англией. А когда кровь королевская…

Порой Элеонора подозревала, что София пытается подчеркнуть разницу между ними. Но потом решала, что ошибается, а преданность Георга Вильгельма заставляла ее забыть обо всем остальном.

Эрнст Август настоял на том, чтобы изучить брачные документы вместе со своим юристом.

— Смотрите, чтобы никаких лазеек, — кричал он. — Его отречение остается в силе.

— Намерений обойти его нет, ваше Высочество, — ответили ему.

— Убедитесь, что нет… убедитесь дважды. Мой брат всегда держал слово, но никогда прежде он не был так предан женщине, как этой. Ради нее он способен на все.

София присоединилась к нему. Она разделяла его мнение. Она внимательно изучила бумаги.

— Что ж, дорогой мой, — доверительно сказала она Эрнсту Августу, — выражаясь языком самой леди, я бы назвала это anti-contract de mariage!

Эрнст Август рассмеялся вместе с ней. В этом вопросе они были единодушны, как и полагалось. Георгу Вильгельму не позволят отступить от договора ни на строчку; и Георгу Людвигу суждено стать наследником Брауншвейг-Люнебурга.

Так состоялся морганатический брак, и новобрачные остались в Оснабрюке.

— Так будет лучше, — сказал Георг Вильгельм, — задержаться здесь на какое-то время. Это упрочит ваше положение.

Элеонора согласилась.

— Мадам фон Харбург! — произнесла София. — Что ж, имя не хуже любого другого для женщины, которая, как себя ни называй, все же не является его женой.

— Он хочет, чтобы у нее был титул, а у него есть имение с таким названием, — заметил Эрнст Август.

— Я знаю. Но для меня это ничего не меняет. Она — мадемуазель д'Ольбрёз.

— Надеюсь, ты не станешь называть ее так вслух. Если ты это сделаешь, у нас будут неприятности с Георгом Вильгельмом.

— Дорогой муж, у меня нет ни малейшего желания открывать Георгу Вильгельму свои истинные чувства. Это и впрямь заставило бы его насторожиться. Мы должны быть осторожны.

— А он влюблен в нее так же сильно, как и прежде.

— Дай ему время разлюбить! — фыркнула со смехом София.

— Иногда я сомневаюсь, случится ли это вообще. Он уже не тот, кем был. Я едва узнаю в нем того беззаботного парня, что сопровождал меня в путешествиях.

— Вы оба изменились, — напомнила ему София.

Это было правдой. Георг Вильгельм когда-то был лидером, теперь же он проявлял себя человеком мягким и сентиментальным. Эрнст Август тоже изменился. Молодой человек, который обожал брата и готов был следовать за ним во всем, учился презирать своего былого кумира. Эрнст Август никогда не полюбит никого настолько, чтобы пожертвовать всем. София подозревала, что Георг Вильгельм сделает именно это ради своей Элеоноры, и, как ни нелогично, приветствуя растущую проницательность Эрнста Августа, она втайне тосковала по той преданности, на которую был способен Георг Вильгельм.

Когда Георг Вильгельм подарил жене карету, запряженную шестеркой лошадей, София заявила, что должна принять решительные меры.

— Помилуй, — жаловалась она Эрнсту Августу, — когда она выезжает, то выглядит знатнее нас.

— Такова воля Георга Вильгельма.

— Я это вижу, и нам придется показать людям, что какие бы драгоценности она ни носила, пусть даже у нее будет карета с двенадцатью лошадьми, она не королевской крови — и мы не можем обращаться с ней как с равной.

Когда София выезжала, она никогда не позволяла Элеоноре ехать в своей карете; а в присутствии посторонних объясняла это так: «Видите ли, дорогая моя, вы не герцогиня Целльская, а потому люди не ожидают увидеть вас едущей вместе с нами. Уверена, вы поймете».

Элеонора, чья гордость была велика, начинала негодовать на намеки Софии и гадать, была ли та вообще когда-либо доброй подругой, какой притворялась. С течением недель Георг Вильгельм становился всё более преданным, но по-прежнему считал, что им следует некоторое время оставаться в Оснабрюке. По правде говоря, вспоминая, как враждебно его подданные отнеслись к венецианским слугам, которых он привез домой, он очень тревожился о том, как они примут его французскую жену. Он объяснял Элеоноре, что гораздо лучше оставаться под защитой Эрнста Августа так долго, как это возможно.

Элеонора жаждала завести собственный дом. Манеры этого двора казались ей грубыми; она не выносила запаха еды, которую они ели, и чувствовала тошноту, когда подавали миски с жирными сосисками на грудах красной капусты. Она отворачивалась от мутного эля, которым они так наслаждались, и в качестве компромисса устроила в своих покоях небольшую кухню, где они с Анжеликой готовили изысканные блюда.

И все же она была обязана появляться на трапезах, и, слушая чавканье челюстей и видя глаза, горящие жадностью, и жир, стекающий по подбородкам едоков, она с отвращением отворачивалась.

София милостиво указала ей, что они не могут сидеть за одним столом с ней самой, Эрнстом Августом и Георгом Вильгельмом, ибо народ, разумеется, будет возражать.

— Вы и ваша младшая сестра будете сидеть за другим столом. Уверена, вы поймете.

В душе Элеонора была разгневана, но промолчала и согласилась сесть за указанный стол.

София сделала одну особую уступку.

— Вы можете сидеть, пока мы едим, — сказала она. — Остальные присутствующие должны стоять и не есть, пока мы не закончим. Но, учитывая то глубокое уважение, которое мы все к вам питаем, мы не станем требовать, чтобы вы стояли.

Позже Элеонора часто удивлялась, как она выносила подобные унижения. Георг Вильгельм несчастно наблюдал за ней, и она знала: никогда еще он так не жалел о своей глупости, когда подписал отказ от первородства. Она не хотела делать его еще несчастнее на этот счет, поэтому делала вид, что такое обращение расстраивает ее не так сильно, как это было на самом деле.

София пришла в ее покои, отведав сосисок и красной капусты, чтобы проинспектировать блюда, которые готовила Анжелика.

Она насмешливо принюхалась.

— Полагаю, это и есть то, что вы называете французской кухней.

— Это французская кухня, мадам, — с достоинством ответила Элеонора.

— И вы собираетесь это есть!

— Нам это кажется таким же вкусным, как вам — жирные сосиски.

— Французские вкусы! — рассмеялась София; и с тех пор всякий раз, закончив трапезу, она кивала в сторону Элеоноры и восклицала:

— Ну а теперь, дорогая моя, можете идти помогать своей сестренке с кастрюлями.

Прошло несколько месяцев, и смутные оскорбления, сыпавшиеся на Элеонору, были терпимы лишь потому, что она начала узнавать своего мужа лучше, чем когда-либо, и сделанные открытия восхищали ее.

Настал день, когда она убедилась, что беременна.

Тогда для нее все изменилось. Она сносила оскорбления в свой адрес, но никогда не допустит их в отношении своего ребенка. Она переменилась; она не стала менее гордой, но стала гораздо более проницательной и знала, что эти люди — ее враги, и враги Георга Вильгельма. Они упивались своим триумфом. Они решили, что она должна оставаться женщиной без статуса, а ее ребенок — незаконнорожденным; и она собиралась сражаться изо всех сил ради этого нерожденного дитя.

— Георг Вильгельм, — сказала она, — наш ребенок не должен родиться здесь. Это было бы дурным предзнаменованием. Он должен родиться под собственной крышей. Я слышала, замок Целле очень красив. Отвези меня туда. Позволь мне быть в собственном доме в эти месяцы ожидания.

Георг Вильгельм согласился с ней, что пришло время переезжать; в любом случае, его величайшим желанием было угодить ей.

Итак, они покинули Оснабрюк ради Целле, и когда она увидела желтые стены старого замка, дух ее воспрял, а когда они въехали во двор и ручные голуби закружили вокруг них, Элеонора почувствовала себя счастливее, чем когда-либо.

— Я чувствую, — сказала она, — что вернулась домой.

Золотым сентябрьским днем родился ее ребенок.

— Самая красивая маленькая девочка в мире, — заявил Георг Вильгельм.

Ребенка принесли матери, и она жадно осмотрела его. Совершенство в каждой детали!

— Георг Вильгельм, — сказала Элеонора, — колокола должны звонить по всему Целле.

— Я прикажу сделать это.

— Ты должен одарить своих подданных. Устрой праздник… бал… банкет. Я хочу, чтобы все они знали, какое это великое событие.

— Мы сделаем это.

— Я так счастлива. Я буду лежать здесь и думать о том, как я счастлива… и как вся Германия должна узнать, какое это важное событие.

— Какое имя ты выбрала? Я бы хотел, чтобы ее назвали в честь тебя.

Элеонора улыбнулась.

— Нет, это никуда не годится. У нее должно быть немецкое имя. Я думала о Доротее — в честь жены твоего старшего брата… и Софии… потому что в семье так много Софий.

— В честь герцогини Софии, которая так долго была нашей хозяйкой. Это изящный жест.

— Да, — улыбнулась Элеонора. — Она будет София Доротея. Эти имена хорошо звучат вместе. Моя маленькая София Доротея, у которой должно быть все самое лучшее в жизни.

— София Доротея, — повторил Георг Вильгельм; и, поскольку он соглашался с Элеонорой во всем, согласился и в этом.

— Сколько шума! — воскликнула София. — Какая суматоха… и все ради рождения одного маленького ублюдка! Что они пытаются нам сказать? Что она не такая? Ха! Пусть говорят что хотят, но фактов это не изменит.

Она поехала в Целле, чтобы взглянуть на новорожденную.

Хорошенькое дитя, вынуждена была признать она.

Ей самой только что посчастливилось родить ребенка.

— Сын, — гордо сообщила она Элеоноре. — Теперь вы будете завидовать.

— Нет. Теперь, когда у нас есть наша маленькая дочь, мы не променяли бы ее ни на какого мальчика.

«Часто повторяемый протест! — мрачно подумала София. — И нелепый. Какая амбициозная женщина не предпочла бы сына дочери! Но, возможно, если ребенок — бастард…»

— Мой маленький Максимилиан Вильгельм — смышленый малый. Клянусь, он меня уже узнает.

— Я рада за вас.

— А я за вас, моя дорогая. И ребенка назовут София Доротея. Хорошее немецкое имя. В этом вы проявили мудрость. По правде говоря, я начинаю думать, что вы полны мудрости.

— Вы мне льстите.

— Это то, в чем я редко виновата. Это скорее недостаток вас, французов, чем нас, англичан. Вы удивлены. Но я англичанка, знаете ли. Моя мать была английской принцессой. Печальные вести я получаю от друзей оттуда. Пока рождалось это дитя, Лондон опустошал пожар. Мне говорят, он длился четыре дня, и тринадцать тысяч домов, а также девяносто церквей сровняли с землей… а ведь всего год назад они страдали от Великой чумы.

— Я не слышала этих новостей.

— Откуда вам? Вы не англичанка, но, как видите, я хорошо осведомлена о том, что происходит в стране моего кузена.

— Я слышала, говорили, будто чума была карой за нравы Короля.

— Нравы Короля! — произнесла София, глаза ее сверкнули гневом. Как смеет эта женщина… эта незамужняя мать… как смеет она иметь наглость критиковать Короля… да еще Короля Англии! — Моя дорогая мадам фон Харбург, не простым людям судить Королей. Король, похоже, должен иметь любовниц — как это свойственно мужчинам. Их не винят за естественные обычаи.

— Но я думала, вы захотите узнать то, что слышала я, раз уж вам всегда приятно слышать об Англии, — тихо ответила Элеонора.

После этого беседа стала несколько натянутой, и вскоре София откланялась.

Возвращаясь верхом в Оснабрюк, она пребывала в задумчивости. «Нам придется быть очень осторожными с этой женщиной, — думала она. — Она может быть опасна. Она всегда была слишком умна, притворяясь несогласной, чтобы набить себе цену. Теперь она тигрица, которой нужно сражаться за детеныша. И она будет сражаться».

София была права. Когда она ушла, Элеонора лежала в постели, глубоко размышляя о том, что она может сделать, чтобы ее маленькая София Доротея стала равной своим кузенам из Оснабрюка.