Принцесса Целльская

ТРИУМФ КЛАРЫ

Клара фон Платен ждала своего часа; она не сомневалась, что, когда он настанет, она займет именно то место, которое выбрала для себя еще до приезда в Оснабрюк. Выйдя замуж за Платена, она связала себя с Оснабрюком; теперь нельзя было просто собрать чемоданы и отправиться искать счастья дальше. Да и зачем? Хотя ей пришлось ждать дольше, чем она поначалу рассчитывала, теперь она была очень близка к исполнению своей мечты.

Двор в Оснабрюке пришелся ей по вкусу. Казалось, каждый мелкий Герцог и Князек воображал себя Великим Монархом. Людовику за многое пришлось бы ответить! Повсюду пытались превратить немецкие замки в подобия Версаля, и блеск и очарование французского двора — хотя Людовик и был врагом — рабски копировались. Устраивались фейерверки, маскарады, банкеты, пьесы в садах и больших залах. Когда просачивались новости, что в Версале сделали то-то и то-то, можно было не сомневаться: вскоре последует попытка воспроизвести это в Оснабрюке или Ганновере, где теперь правил третий брат, герцог Иоганн Фридрих. По сути, Иоганн Фридрих был величайшим франкофилом из всех них. Он даже стал католиком, расставил статуи в садах дворца в Ганновере, повелел петь мессу в церквях и приглашал французских певцов и танцоров в качестве гостей.

Эрнст Август не заходил так далеко, но и ему была присуща любовь к показной роскоши. Он не мог позволить себе тратить так щедро, как Иоганн Фридрих, ибо у него была большая семья из шести сыновей и одной дочери, тогда как у Иоганна Фридриха сыновей не было, а из четырех дочерей выжили только две. Георг Вильгельм был единственным братом, который не стремился превратить свой замок в маленький Версаль; и это было странно, учитывая, что жена у него была француженка. В Целле царили хороший вкус и шарм, в отличие от зачастую вульгарной пышности Оснабрюка и Ганновера.

Но Клара была довольна тем, как велись дела при дворе Оснабрюка. Она сама любила блеск; и она не забывала, что именно благодаря недавнему прибытию из Франции они с сестрой получили возможность продемонстрировать свои таланты.

Теперь, будучи фрейлиной герцогини Софии, она имела возможность время от времени изучать свою жертву. Эрнст Август нравился ей. Он был мужчиной с сильными аппетитами, и она знала, как их удовлетворить. Ее чувственность уступала лишь ее амбициям; и она не видела причин, почему бы не потешить первую, служа вторым. Как только Эрнст Август попробует ее, ее судьба будет решена; ибо она позаботится о том, чтобы он счел ее уникальной. Это должно быть переживание, какого он никогда не испытывал прежде. Но как это обеспечить? Если его взгляд упадет на нее лишь мимолетно, как на несчастную Эстер — несчастную, потому что Клара решила, что ее правление скоро закончится, — он решит, что перед ним очередная интрижка, и это будет все, на что она сможет надеяться. Мужчину нужно заставить осознать, что он получает нечто особенное, прежде чем он сам в это поверит.

«Как?» — спрашивала она себя.

Она наденет какой-нибудь совершенно французский и волнующий наряд. Да, это — но одежды недостаточно. Она должна соблазнить его ум, прежде чем соблазнить его тело.

Ради этого в первые недели своей службы у герцогини Софии она намеренно избегала встреч с Эрнстом Августом, стараясь вместо этого снискать расположение самой герцогини.

«Умная женщина», — подумала София. Сдержанная и на удивление скромная. Она поздравила Платена с женитьбой и заметила Эрнсту Августу, что гувернер Георга Людвига оказался умнее, чем она полагала.

Эрнст Август, заметив, что тот не слишком преуспел с Георгом Людвигом, справедливо признал: вряд ли это кому-то вообще под силу. Он был рад, что жена высокого мнения о Платене, так как подумывал сделать его министром. Тихий, исполнительный малый — именно таких людей он любил держать при себе.

Это был триумф, решила Клара, а также знак двигаться дальше; и когда Платен получил повышение, она потребовала, чтобы он пересказывал ей всё, что происходит. Она была проницательна, хитра и целеустремленна; она стремилась к единственной цели — привлечь Эрнста Августа и учредить в Оснабрюке тот институт, что был неотъемлемой частью обожаемого французского двора: maîtresse en titre. Клара жаждала этой роли — роли женщины, которая умом, обаянием и красотой правит Королем, а значит, и страной.

Здесь это, разумеется, было проще, чем в Версале. Во-первых, никаких соперниц. Глупые девчонки, хихикающие над тем, что происходило с ними в спальне Епископа, пусть наслаждаются своим кратким триумфом.

Она видела, что поступила мудро, выйдя замуж. Франц Платен был не дураком, а всего лишь трусом. Он хотел спокойного существования, свободного от конфликтов. За несколько недель она полностью подчинила его себе; и хотя он был несколько разочарован, обнаружив, что брак оказался не таким, как он надеялся, проницательность жены не переставала его изумлять.

— Мы действуем заодно, — сказала она ему. — Я сделаю тебя главным министром. Я добуду тебе звучный титул. Граф, полагаю. Да, я бы хотела стать графиней.

Он рассмеялся:

— Что ты такое говоришь, Клара.

— Я говорю то, что имею в виду, — отрезала она яростно.

Она выслушивала его отчеты о заседаниях; говорила ему, что следует сказать; она даже формулировала за него речи — метко, остроумно.

Его начали замечать; его, маленького Франца Платена, который доселе не имел никакого веса, стали выделять и коллеги-министры, и сам Епископ.

— Если Епископ спросит тебя, кому пришла в голову эта мысль, скажи: твоей жене.

Он посмотрел на нее с изумлением.

— У меня есть свои причины, — сказала она.

— И что это за причины?

— Увидишь.

Он повиновался; повиноваться Кларе вошло у него в привычку.

— Похоже, ваша жена — необыкновенная женщина, Платен, — сказал однажды Эрнст Август.

— Так и есть, милорд.

— Она состоит при герцогине?

— Да, милорд.

— Полагаю, герцогиня ею довольна.

— Думаю, что так.

— Что ж, вы выглядите довольным собой. Я должен как-нибудь с ней встретиться.

Платен передал этот разговор Кларе.

Она рассмеялась.

— Встретится, — сказала она.

Эрнст Август дремал в своем личном кабинете. Он съел лишнего и удалился сюда под предлогом изучения государственных бумаг, но на самом деле — чтобы поспать.

«Я старею», — подумал он, зевая.

До него доносилась музыка из большого зала. Теперь во время трапез играли музыку. Он всегда любил музыку — хорошую, бодрую немецкую музыку; но сейчас, конечно, в моде было всё французское.

«Слишком много красной капусты, — подумал он, — слишком много пива. Французы пьют вино».

«Что ж, — решил он, — нам незачем становиться французами до такой степени».

Он улыбнулся, вспоминая, как часто бывало, о Георге Вильгельме в Целле. Чем тот сейчас занят? Сидит с женой и ребенком, как какой-нибудь крестьянин. Нет, конечно, не как крестьянин. В величайшей роскоши, ибо Георг Вильгельм был самым богатым из братьев — и немалая часть этого состояния достанется его маленькому французскому ублюдку, если они с Софией не придумают, как этому помешать. Они сидят в комнате, которой придала изящество мадам Элеонора; она, должно быть, сидит в кресле, работая тонкими белыми пальцами над гобеленом, а девчонка устроилась на табурете у ног отца или матери; и они беседуют о делах замка. Очаровательная семейная сцена… если кому-то по вкусу семейные сцены. Он не мог представить себя и Софию предающимися подобному. Их брак был иного рода — не идиллическая любовь без конца, а хороший союз двух людей, которые понимали друг друга. Она поступала по-своему во всем, что не мешало его комфорту и нуждам, — и то же касалось его.

Пусть Георг Вильгельм наслаждается своим семейным блаженством — своей прекрасной женой, своей хорошенькой и — если слухи верны — кокетливой дочерью.

В дверь тихо поскреблись. Он нахмурился, не желая, чтобы его тревожили. Кто посмел открыть дверь без приглашения?

На пороге стояла женщина. Он видел ее раньше; она была одной из дам Софии. Хорошая фигура, годная для постели; он приметил ее для будущих утех. Но когда он хотел женщину, он посылал за ней; он не ожидал, что его побеспокоят вот так.

— Милорд…

Голос ее был низким, волнующим каким-то новым для него образом.

— Чего вам нужно?

— Я слышала, что Ваше Высочество желали меня видеть.

— И кто же принес такую весть?

— Это был мой муж, Франц фон Платен.

— А! Так вы жена Платена?

Она подошла к его креслу и склонилась перед ним, позаботившись о том, чтобы вырез платья при этом открыл вид на ее полную грудь.

«Приглашение?» — удивился Эрнст Август, вспоминая, какой скромной она казалась раньше.

— Сейчас я за вами не посылал, — сказал он.

— Мой муж сказал, что вы хотели бы как-нибудь встретиться со мной.

Он рассмеялся.

— В более подходящее время, — ответил он.

— Милорд, я сочла, что это… самое подходящее время.

— Большинство ждут, пока за ними пошлют.

— Вы обнаружите, что я не похожа… на большинство.

Глаза ее сверкали; она умело подкрасила их, чтобы они казались больше. «Какое тело! — подумал он. — У нее наверняка есть опыт». И она прибыла из Франции, вспомнил он, хотя и была немкой. Это означало, что у нее есть манеры и изящество, но нет гордыни его невестки Элеоноры. «Вот женщина, которую я бы никогда не пожелал», — подумал он. И осознал, что жену Платена он уже вполне желает.

— Ваш муж часто упоминает о вас, — сказал Эрнст Август. — Похоже, он ценит ваши суждения.

— По крайней мере, их ценит один из министров Вашего Высочества.

В ее словах был скрытый смысл. Он был заинтригован, и его досада от того, что его побеспокоили, быстро исчезала.

— Вижу, у вас есть и другие дары для мужа… помимо советов.

— Приятно отдавать то, что ценят по достоинству.

— И вы находите его… достаточно ценящим? — Он лениво разглядывал ее.

— Разве признательности бывает достаточно?

Конечно, в ее намерениях невозможно было ошибиться. Женщины, разумеется, жаждали угодить самому важному мужчине в княжестве, но он чувствовал: эта — иная. Позже он выяснит, чего она хочет. В данный момент не было нужды идти дальше очевидного шага.

Он протянул руку, и она приняла ее. Он потянул ее вниз, заставив опуститься перед ним на колени.

— Вы пришли предложить мне… совет? — спросил он с улыбкой.

— Если он вам нужен… он ваш.

— А если нет?

Она пожала плечами.

— Всем нужна помощь друзей.

— Епископ нуждается в ней от жены своего министра? — спросил он.

— Может настать время, когда будет нуждаться. Ему могут понадобиться и другие вещи, которые она может предложить.

— Считаю это весьма вероятным. И они будут предложены безвозмездно.

Она склонила голову.

— Но следует помнить, что она любит… когда ее ценят? — спросил он.

— Она достаточно мудра, чтобы знать: глупо просить о том, что не будет дано по доброй воле.

Он приблизил свое лицо к ее лицу и заглянул ей в глаза.

— Вы странная женщина, — сказал он.

— Вы быстро это обнаружили.

— Я хотел бы узнать вас поближе.

— А я — Ваше Высочество.

Он положил руку ей на плечо; пальцы его, касаясь кожи, слегка сжались; но, несмотря на легкость прикосновения, он не мог скрыть того факта, что возбужден.

— Ну? — спросил она, как ему показалось, слегка насмехаясь над ним.

Он ответил вопросом на вопрос:

— Когда?

— Вы господин и повелитель. — Снова этот оттенок насмешки.

— Сегодня ночью. Я буду у себя в спальне… один.

— Мой долг… мой приятный долг… позаботиться о том, чтобы Ваше Высочество… оставались в одиночестве недолго.

Когда Клара вышла из покоев Епископа, в небе уже занималась заря; она легко прошла мимо спящих гвардейцев; те заметили проходящую фигуру, но не придали этому значения. Женщина, выходящая из спальни Епископа, — явление не столь уж редкое. Разумнее не приглядываться; ей это может не понравиться; однажды ночью она может шепнуть словечко на ухо Епископу — это проще простого — и прощай надежда на повышение.

Клара была довольна собой. Теперь пути назад нет. Она ошеломила его. Ее чувственность ничуть не уступала его собственной, и она дала ей полную волю. Это было забавно. Она не станет тратить силы на такого мужчину, как Платен — Эрнст Август совсем другое дело. Она занималась любовью с Властью, и это разожгло в ней невиданный пыл.

Он неохотно отпустил ее, но она настояла. Да, настояла. Лучше сразу задать тон. Конечно, она не настолько глупа, чтобы воображать, будто сможет высокомерно повелевать им. Он слишком привык поступать по-своему, чтобы принять такое. Но она будет управлять — своим тонким способом; и вполне возможно, что он будет знать об этом и ему будет просто все равно.

Какая ночь! Ей хотелось расхохотаться в голос. Она удивила саму себя не меньше, чем Эрнста Августа. Она рождена быть куртизанкой. Она знала это. Все уловки ремесла были у нее в крови. Людовик не знал, что потерял. Бедный Людовик со своими жеманными французскими потаскушками, которые никогда не познают живости и вульгарности немецкой шлюхи.

Она открыла дверь комнаты, которую делила с Платеном. Бедный никчемный Платен! Его время прошло. Она больше никогда не ляжет с ним в постель; и пусть он знает это.

— Клара!

Он не спал, ждал ее. Дурак! Ему могло бы хватить такта притвориться спящим. Как нелепо он выглядел: жидкие волосы торчат во все стороны из-под ночного колпака, глаза блеклые и выпученные, лицо одутловатое, рот разинут.

— Так я разбудила тебя?

— Где ты была?

— Занималась полезным делом, — бросила она легкомысленно.

— Клара, я настаиваю…

— Ты настаиваешь. Ну же, Франц, не будь глупцом. Ты ни на чем не настаиваешь — и никогда не будешь, когда дело касается меня.

— Я хочу знать, где ты провела ночь.

— И узнаешь. Я не собираюсь делать из этого тайну. Скоро об этом узнает весь двор. Скоро каждый, кто захочет получить хоть малейшую милость, будет знать, что просить нужно через меня.

— Я не понимаю.

— О, прекрасно понимаешь. Мы ведь намекали на это, не так ли? Ты хотел этого не меньше, чем я… а если нет, то ты больший дурак, чем я о тебе думаю.

— Ты хочешь сказать, что ты была с…

— С Его Высочеством, да.

— Ты…

— Да, я.

— Клара!

— Мой дорогой маленький шокированный муж, теперь ты рогоносец. Не смотри так возмущенно. Быть им приятно, как ты скоро узнаешь. Самое лучшее, кем можно быть, если ты не благородный Герцог, Принц или Король, — это рогоносец, как поняли многие мужчины по всему свету.

— Клара, я в ужасе.

— Не похоже. Я вижу алчный блеск в твоих глазах, и это неудивительно. Зачем, по-твоему, я вышла за тебя замуж? Я вышла за тебя ради этого. А теперь слушай меня, Платен. Мы сколотим состояние. Я сделаю тебя самым богатым человеком при этом дворе. Я сделаю тебя главным министром Епископа. Сделаю, говорю тебе. Ты должен упасть на колени и благодарить меня за эту ночную работу.

Он уставился на нее, и она рассмеялась.

«Слаб! Слаб! — подумала она. — И возбужден». Наконец-то он обнаруживает в себе амбиции. Раньше он их боялся — но теперь у него есть кому их взращивать… он и вправду весьма возбужден.

«Презренный!» — подумала она.

А затем: «Слава богу. Это значит, что нас не будут донимать мелкие дрязги».

***

В классной комнате, чьи окна выходили на ров, София Доротея сидела со своей компаньонкой, Элеонорой фон Кнезебек, лениво просматривая книги перед ними.

Элеонора фон Кнезебек стала ее лучшей подругой; и хотя она была на несколько лет старше Софии Доротеи, она была не так развита не по годам; у нее было приятное лицо, лишенное красоты; и она и ее семья были очень счастливы, что юная Принцесса так к ней привязалась. София Доротея испытывала потребность в подруге близкого возраста, и Элеонора фон Кнезебек идеально восполнила эту нужду. Поскольку ее отец был одним из советников Георга Вильгельма, было решено, что Элеонора будет присутствовать на уроках Софии Доротеи и что дружбу между двумя девушками следует поощрять.

С тех пор как маленькая Кнезебек появилась в ее покоях, жизнь Софии Доротеи стала куда интереснее, ибо ее подруга знала о мире за пределами замка больше, чем она сама, и ничто не доставляло ей такого удовольствия, как возможность поразить Софию Доротею новостями. Именно от Элеоноры фон Кнезебек София Доротея так много узнала о дворе Оснабрюка, и этот заколдованный замок, где правила людоедка, стал более реальным, но оттого не менее зловещим. София Доротея теперь знала, что Клара фон Платен стала главной любовницей Епископа и что все при дворе ее немного побаиваются; она знала, что Георг Людвиг, Кронпринц, — маленький монстр, похожий на отца только одним — и он потакал этой черте со служанками в доме своего отца. Она знала, что герцогиня София была тираном на свой лад, правя отдельно от Эрнста Августа.

Софии Доротее нравилось слушать и в восторге дрожать; и благодарить судьбу за своих любимых родителей и мирный Целле.

Девушки лениво болтали о дворе в Оснабрюке, ибо эта тема завораживала их обеих.

— Мои дядя и тетя никогда не навещают нас здесь, — сказала София Доротея. — Иногда мне бы хотелось, чтобы навестили. Я бы с удовольствием на них посмотрела.

— На самом деле они завидуют, — вставила Элеонора. — Целле богаче, культурнее и красивее Оснабрюка; а ты образованнее и красивее любого из их детей.

— У них много детей, а у бедных Маман и Папы только я.

— Качество лучше количества, — заявила Элеонора; и обе девушки рассмеялись.

— Конечно, я не буду здесь вечно, — вздохнула София Доротея. Она нахмурилась; она не могла представить себе дом, который не был бы этим замком. Мысль о том, чтобы проснуться в кровати не в алькове, откуда не видно каминной полки с четырьмя купидонами, казалась невозможной. Но это должно случиться, ведь о ее помолвке ходило много разговоров.

— Ты уедешь недалеко, — успокоила ее Элеонора.

— Ты поедешь со мной, когда я выйду замуж.

— Я поеду. Мы же говорили, что никогда не разлучимся, правда?

— И все же я буду ненавидеть отъезд. Интересно, может ли Август Фридрих приехать сюда и жить здесь?

— Ну, он будет наследником Вольфенбюттеля. Наследники обычно живут в собственных замках. Но это близко. Ты сможешь добраться домой за день.

— Я всегда буду помнить об этом; и если мне там не понравится, я просто вернусь домой.

— Но Август Фридрих тебе нравится?

— Хм. Он ничего. — София Доротея мечтательно уставилась в окно. — Элеонора, ты помнишь Филиппа Кёнигсмарка?

— Кого?

— Это мальчик, который приезжал сюда однажды. Мы были большими друзьями. Но он уехал. И не попрощался как следует. Интересно почему.

— Люди приходят и уходят.

— Я думала, он бы попрощался со мной.

— Когда это было?

— Давно-давно. Я верю, что он был на самом деле Сигурдом. Он уехал так таинственно. Он был красивым, очень красивым; он скакал на белом боевом коне…

— И спас тебя из огненного кольца?

— Ты смеешься надо мной, Элеонора. Но я никогда его не забывала.

— Тебе это приснилось. Не думаю, что на самом деле он был чем-то лучше Августа Фридриха.

— Думаешь, мне и правда приснилось?

— Ты ведь немного меняешь вещи… по сравнению с тем, какими они были, сама знаешь.

— Да, наверно, меняю. — София Доротея вздохнула. — Дело в том, Элеонора, что я никогда, никогда не хочу уезжать из Целле.

— Но ты же хочешь вырасти, завести собственную семью. Ты не хочешь вечно быть ребенком.

— Не знаю. Я не хочу, чтобы что-то менялось. Раньше я думала, что так и будет всегда. Утро дня рождения, когда я просыпаюсь и думаю обо всех тайных угощениях, которые они готовят, и Маман с Папой входят с подарками… Я хочу, чтобы так продолжалось вечно.

— Но это невозможно, — практично заметила Элеонора. — О, смотри, к замку приближаются всадники.

Девушки стояли у окна и смотрели.

— Это ливреи Вольфенбюттеля, — сказала София Доротея. — Как думаешь, с какой вестью они едут?

— Они едут сообщить Герцогу и Герцогине, что герцог Антон Ульрих собирается нанести визит вместе с Августом Фридрихом.

София Доротея слегка поморщилась.

— Их ливреи не так очаровательны, как наши.

— Ничто за пределами Целле не сравнится с тем, что внутри, — ответила Элеонора фон Кнезебек.

— Это правда.

— Разве что в Версале, где все еще чудеснее, чем даже в Целле.

— Маман была при французском дворе; ее изгнали оттуда, и в Целле она счастливее, чем где-либо еще. — София Доротея повернулась к Элеоноре фон Кнезебек и внезапно обняла ее.

— Что с тобой?

— Я просто подумала, что я так похожа на Маман, что никогда не буду счастлива нигде, кроме Целле.

— Ты дрожишь.

— Да… и правда. Глупо с моей стороны, да? Знаешь, Элеонора, я всегда так себя чувствую, когда в замок прибывают гонцы. Я всегда боюсь вестей, которые они привезут.

— Тебе нечего бояться, пока ты в Целле.

— Нет, конечно, нет. Бояться нужно только старого людоеда и людоедку из Оснабрюка.

— Но они не могут тебя тронуть.

София Доротея рассмеялась и вернулась к столу; они с Элеонорой фон Кнезебек сидели там, когда дверь отворилась и в комнату вошла Герцогиня. София Доротея, вскочив поприветствовать мать, сразу увидела, как та взволнована.

— Маман, — воскликнула она. — Что случилось?

— Дурные вести, моя дорогая.

София Доротея бросилась в объятия матери; Герцогиня гладила дочь по волосам, а Элеонора фон Кнезебек стояла в стороне, не зная, что делать.

— Дорогой Август Фридрих мертв. Он убит в битве при Филипсбурге, сражаясь за Императора. Моя драгоценная, это ужасный удар для нас всех.

София Доротея спрятала лицо на груди матери. Она была в смятении. Август Фридрих… такой молодой, такой полный жизни… мертв. Это сбивало с толку. Никогда больше его не увидеть… никогда не услышать его голос.

— Это такое потрясение, — сказала мать, гладя ее по волосам.

Лишь некоторое время спустя София Доротея подумала: «Теперь свадьбы не будет. Я останусь в Целле, где все безопасно и счастливо».

***

Герцог Целльский находился со своим главным министром, графом Бернсторфом, в тех небольших, сугубо личных покоях, где они обычно занимались государственными делами, обсуждая недавнюю смерть Августа Фридриха и то, как это может повлиять на отношения между Целле и Вольфенбюттелем.

— Полагаю, герцог Антон Ульрих надеется, что это ничего не изменит, — сказал Бернсторф.

— Не понимаю, как мы можем быть столь же близки, сколь сделал бы нас брак его сына и моей дочери.

— Он все еще надеется, милорд, объединить Целле с Вольфенбюттелем. Осмелюсь предположить, что в Вольфенбюттеле уже есть планы на приданое принцессы Софии Доротеи.

— Не сомневаюсь, — криво усмехнулся Герцог.

— Герцогиня весьма высокого мнения о герцоге Антоне Ульрихе. — Бернсторф легко рассмеялся. — Они заклятые союзники.

— Мы все добрые друзья, — ответил Герцог.

Бернсторф опустил глаза; он не хотел выдать себя выражением лица. Он был чрезмерно тщеславен, уверен в собственных силах и жаждал играть большую роль в управлении Целле; и хотя он был главным министром Герцога, он снова и снова вступал в конфликт с Герцогиней.

Герцог был покладист и любил роскошь; все, чего он хотел, — чтобы его оставили в покое. Какое приятное положение дел это было бы — если бы не Герцогиня. Она была непохожа на мужа; именно она решила, что этот союз с Вольфенбюттелем необходим. Не то чтобы Бернсторф сомневался в пользе этого союза для Целле; но его заботило не столько благо Целле, сколько благо Бернсторфа. Ему не нравилось постоянно подчиняться воле Герцогини. Необходимость подчиняться женщине оскорбляла его тщеславие — главную страсть его жизни.

И беда в Целле заключалась в том, что Герцог так обожал свою жену, что был готов следовать ее советам во всем.

Бернсторф хотел сколотить состояние, стать землевладельцем, быть полновластным хозяином в своем маленьком мирке. В Целле нажить состояние было непросто, хотя, если бы не Герцогиня, это было бы возможно. Взятка здесь… взятка там… и на раздаче должностей можно было бы сколотить неплохой капитал; беспечный и легкомысленный Герцог никогда бы ничего не узнал. Но Герцогиня была в курсе всего, что происходило, — и потому он ее ненавидел. Если бы он мог навредить ей, если бы он мог заставить Герцога хоть немного отступиться от своей преданности ей, он почувствовал бы, что продвигается вперед. Это казалось невозможным — но теперь он не был так уверен.

— Очень добрые друзья, — сказал он теперь и осторожно добавил: — И я не сомневаюсь, милорд, что очень скоро найдется другой жених взамен того, которого мы потеряли.

— О каком женихе речь?

— У герцога Антона Ульриха есть еще один сын, милорд. Я слышал, как Герцогиня говорила, что он ближе по возрасту к Софии Доротее, — так что я с часу на час ожидаю объявления.

— Никакой договоренности не было.

Бернсторф позволил себе легкий смешок.

— О нет, милорд, но раз Герцогиня так явно все решила…

Он не закончил фразу; он сказал достаточно. Герцог слегка нахмурился.

Наконец-то до него начал доходить смысл того, что Бернсторф пытался донести последние месяцы с помощью тонких намеков и инсинуаций.

Герцог начинал понимать, что, по мнению его министра, он был человеком, подавленным властной женой. Подкаблучником. Мадам отдавала приказы; муж подчинялся.

Это было не очень приятно, и было ясно, что Герцогу это не по душе.

Эту маленькую искру обиды нужно лелеять. Она может разгореться в пожар.

***

Иоганн Фридрих, герцог Ганноверский, был пьян. В этом не было ничего необычного; его слуги часто видели, как он, шатаясь, вставал из-за стола, подходил к окну дворца и с восхищением смотрел на свои владения.

— Людовик восхитился бы этим… — часто бормотал он.

У Людовика XIV не было во всей Германии более преданного поклонника, чем Иоганн Фридрих Ганноверский. Ганновер и вправду был маленьким Версалем, ибо он подражал ему совершенно рабски.

В своих садах он воздвиг статуи и фонтаны; двор был полон иностранных гостей; он даже стал католиком, что так восхитило Людовика, что тот назначил ему пенсию.

Когда Иоганн Фридрих напивался, он говорил о «моем друге короле Франции» со слезливой нежностью.

Его подданные принимали такое отношение флегматично. Развлечения были забавными; и пива всегда было вдоволь. По сути, единственной немецкой чертой, которой, казалось, обладал Иоганн Фридрих, была любовь к пиву; и только напившись, он возвращался к старым привычкам, отбрасывал свои французские манеры, и тогда окружающие чувствовали, что он — один из них.

Однажды вечером он сидел за ужином, выпивая, как обычно, рассказывая о своих приключениях в Италии и о том, как то-то и то-то делалось при французском дворе; внезапно он устал и сказал, что пойдет спать.

Слуги бросились ему на помощь, ибо было ясно, что он все еще в том состоянии, когда без помощи не обойтись; и когда он встал, все еще сжимая в руке бокал, он рухнул, распластавшись на столе.

Прежде чем его успели донести до кровати, он умер.

— Итак, — сказала герцогиня София, — Иоганн Фридрих мертв. По крайней мере, он умер как добрый немец — с бокалом в руке. А раз он мертв, Ганновер наш.

Это была правда. Иоганн Фридрих не оставил наследников мужского пола, и поскольку Георг Вильгельм отрекся от своего права первородства, Ганновер со всеми его богатствами достался Эрнсту Августу.

София была в восторге. Теперь не было смысла оставаться в маленьком Оснабрюке. Двор перебрался в Ганноверский дворец без малейшего промедления.

— Ганновер твой, — сказала Клара, легко пробегая пальцами по телу любовника. — Теперь у тебя будет оправа, достойная твоего положения.

— Должен признать, — сказал ей Эрнст Август, — что он подойдет нам лучше, чем Оснабрюк.

— Герцог Ганноверский! — проворковала Клара. — Полагаю, этот титул понравится тебе больше, чем Епископ Оснабрюкский.

— Я никогда не был создан для того, чтобы быть Епископом.

— Похоже, так оно и есть, дорогой.

— Чепуха, у Пап тоже были дамы.

— Они были мудрыми людьми.

— И потакающими своим слабостям.

— Разве мы не все такие?

Некоторое время он молчал, наслаждаясь ее ласками. Он становился все более предан Кларе. Она отличалась от любой другой женщины, которую он знал.

— Георгу Людвигу теперь придется оставить армию, — сказал Эрнст Август.

— О да, он непременно должен присутствовать, когда ты будешь коронован как Герцог Ганноверский.

— Он взрослеет. Едва ли уже мальчик.

— Через год ему будет двадцать один. — Клара задумалась. Когда Георг Людвиг вернется домой, он станет влиятельной силой в стране.

Когда Клара навестила сестру в ее покоях, Мария тепло поприветствовала ее; ее муж получал множество милостей благодаря тому, что Клара стала любовницей Эрнста Августа; и Мария, всегда повиновавшаяся сестре, знала, что теперь должна делать это еще усерднее, чем прежде.

— Вижу, у тебя все хорошо, — сказала Клара, — и ты наслаждаешься замужеством.

Мария кивнула, и Клара самодовольно посмотрела на нее. Она была очень хорошенькой. «Куда милее, — подумала Клара, — чем я когда-либо смогу быть. Но у меня есть кое-что полезнее. Мозги, способность видеть наперед и хватать преимущество, пока не стало слишком поздно, и кто-то другой не увидел и не забрал его».

— Иоганн — хороший муж? — спросила Клара.

— Очень хороший. Нам повезло, что мы пошли на тот праздник и встретили наших мужей… — Мария замолчала, гадая, каковы сейчас отношения между Кларой и ее супругом, ведь все знали, что она любовница Эрнста Августа.

— Очень повезло, — согласилась Клара. — Но удача — это умение использовать возможности, и она не остается с тобой только потому, что ты особая любимица. О нет. Ради нее нужно трудиться.

— Ты очень много трудилась, Клара.

— Нельзя успокаиваться. С каждым днем Эрнст Август полагается на меня все больше и больше.

— А Франц?

— Франц! Не будь нелепой. Он получает от этого столько же, сколько и все остальные, так что, конечно, он доволен.

Мария широко раскрыла свои голубые глаза. «После всех лет, что мы были вместе, и я пыталась вложить в нее хоть немного здравого смысла, — подумала Клара с раздражением, — она все еще наивна».

— Теперь твоя очередь, дорогая, — продолжила Клара.

— Моя?

— Я так и сказала. Кронпринц приезжает в Ганновер на коронацию.

— Я так и думала, что он приедет.

— Можешь не сомневаться, какая-нибудь хитрая женщина при дворе найдет способ запустить в него свои когти.

— Он любит женщин, так что…

— Да, это верно. Он будет важен. Ему почти двадцать один; а это значит, что у него будет право голоса в управлении. Его воспитывали, чтобы править. Сейчас самое время. Он должен быть с нами. Я бы не хотела, чтобы кто-то действовал против меня в Ганновере.

— Ты думаешь, он будет?

— Нет, потому что его остановят.

— Ты его остановишь?

— Не будь тупицей. Как я могу, когда Эрнст Август — моя забота. Георг Людвиг будет твоей.

— Моей! Я не понимаю.

— Не веди себя как дитя. Ты очень хорошенькая, так что трудностей не возникнет… Он будет достаточно охоч до этого. И это не должна быть интрижка на одну-две ночи. Ты должна об этом позаботиться.

— Но Клара!..

— Не строй из себя невинную. Ты знала, что мы приехали в Оснабрюк, чтобы быть любезными.

— Но ведь есть Иоганн…

— Он поймет, как понял Франц. Поверь мне, Франц сначала думал, что ему следует протестовать. Я быстро заставила его замолчать, и он увидел, в чем его выгода. Я разберусь с твоим Иоганном, если ты сама не сможешь. Но ни слова, пока это не станет несомненным. Сейчас, когда Кронпринц прибудет в Ганновер, ты должна быть готова. Ты не должна дать ему шанса увлечься кем-то еще. Он молод и потому может быть впечатлительным. Будь готова.

— Клара…

Клара взяла сестру за запястье и довольно мягко выкрутила ей руку, но это было напоминание о наказаниях, которые она применяла, когда Мария была ребенком, и означало, что та должна продолжать повиноваться Кларе, как и всегда, ибо непослушание могло повлечь за собой неприятные последствия.

Мария была слаба и лишена моральных устоев. В предложенном приключении был свой интерес, и если ей не нужно беспокоиться о реакции мужа, и если она может насладиться интрижкой и чувствовать, что помогает семье, то она, по сути, не была против этой идеи.

Георг Людвиг угрюмо ехал верхом в Ганновер. У него не было желания возвращаться туда. Он знал, что возненавидит придворную жизнь, а двор Ганновера неизбежно будет куда более пышным, чем двор Оснабрюка. Танцы, жеманство на приемах, роль придворного!

Георг Людвиг выругался грубым словом. Долгое пребывание в армии сделало его грубым. Но со своими солдатами он чувствовал себя как дома и был достаточно популярен среди них, ибо лучше всего он проявлял себя в лагере, где люди привыкли уважать его; он был неустрашим и никогда не требовал от солдат того, чего не сделал бы сам; по сути, он всегда первым шел на самый большой риск. На него можно было положиться, несмотря на молодость, и он слыл справедливым. Это была жизнь для него. Даже отец похвалил его, когда он сражался при Концер-Брюкке. А его участие в битвах при Маастрихте и Шарлеруа запомнили многие.

На поле боя он был предводителем мужчин; он знал это, и они знали это; и его тщеславие было удовлетворено. Только при дворе, среди людей, сражающихся словами, он терялся, и храбрый солдат превращался в неотесанного мужлана.

К черту их умные фразы, их каверзные шутки. Ему ничего этого не нужно. Ему нравилось сидеть на валу в окружении мужчин, есть сосиски и черный хлеб и говорить о битве: как она прошла, как могла бы пройти; где проявили хитрость; где дрогнули; говорить также и о женщинах, которые у них будут. Это была мужская жизнь. Никаких танцев на французский манер; никаких возбуждающих разговоров, никакого прятанья за веерами с притворным удивлением, словно не известно, к чему все идет. Пустая трата времени, думал Георг Людвиг. Зачем предаваться этому? Есть женщина и мужчина. Они оба знают, с какой целью они вместе. Поэтому приступайте к делу без прелюдий. В самом действе он не сомневался в своих способностях; все эти глупые ужимки, все авансы и намеки, все эти шаги вперед и назад, все красивые манеры — вот в чем он терпел неудачу.

И зачем беспокоиться об этом, какой в них прок? Все они направлены к одной цели, и если ее можно достичь без хлопот, зачем проходить через это, словно дрессированные животные?

Так говорил себе Георг Людвиг, пока ехал в Ганновер. Женщин будет предостаточно, и это все, что имело значение.

Но когда у него приняли лошадь, и он вошел во Дворец, ощутив эту офранцуженную атмосферу, он дрогнул, и выражение его лица стало еще более угрюмым, чем прежде. Он споткнулся о табурет, которого в раздражении не заметил, и, выругавшись по-солдатски, пнул его через всю комнату.

К счастью, тот остановился прежде, чем появились родители. Он поплелся к ним, с красным от напряжения лицом.

«Как он неуклюж! — подумала София. — Что о нем подумают, когда он поедет в Англию? Карл так грациозен».

«Неотесан как всегда! — подумал Эрнст Август. — Его место в лагере, и так будет всегда».

— Добро пожаловать, сын мой, — сказала София.

Георг преклонил колени перед родителями.

София думала: «Поскорее бы покончить с этим церемониальным приветствием. Жаль, что Кронпринц не Фридрих Август. Он показал бы себя лучше. Откуда у нас взялся такой, как этот?»

Георг Людвиг поднялся.

— Ты, должно быть, захочешь пройти к себе в покои перед ужином.

Георг Людвиг ответил, что так и сделает.

— А потом я хочу послушать, как дела в армии.

Лицо молодого человека просветлело.

«По крайней мере, — подумал Эрнст Август, — он хороший солдат».

Герцогиня София последовала за Эрнстом Августом в его покои и закрыла дверь, знаком показав слугам Герцога, что желает остаться с мужем наедине.

— Ну? — спросил Эрнст Август.

— Его манеры ничуть не улучшились.

— А ты думаешь, хоть что-то на свете способно их улучшить?

— Я всегда надеялась.

— Дорогая, ты слишком оптимистична. Георг Людвиг всегда будет тем, кто он есть, — занудой и грубияном.

— Что мы можем с этим поделать?

Эрнст Август пожал плечами.

— Он будет хорошим солдатом. Будем благодарны и за это. Полезное занятие, когда нужно защищать княжество.

— А как он будет вести сношения с другими государствами?

— Будем надеяться, у него найдутся хорошие советники.

— По крайней мере, — заметила Герцогиня, — в отношении женщин он довольно безопасен, ибо ни одна культурная и образованная женщина его не привлечет. Ему подавай служанок.

— Не будь так уверена. Однажды он станет Герцогом Ганноверским. Полагаю, это с лихвой искупит его неотесанные манеры.

— Я имела в виду, что женщины, которые привлекут его, не будут интересоваться государственными делами; и это только к лучшему.

Герцог посмотрел поверх головы жены. Был ли это намек на Клару? Если так, он его проигнорирует. София знала: единственное, чего он не потерпит, — это вмешательства в его дела.

— В любом случае, — продолжила София, — ему пора жениться.

— Тут я с тобой согласен.

— У короля Англии нет законных наследников, и я не верю, что они когда-либо появятся. Эта его жена бесплодна, уж поверь мне. Столько времени — и ни одного сына. А если вспомнить, скольких крепких сыновей Король подарил другим женщинам...

Эрнст Август кивнул в знак согласия.

— А что насчет Якова? — продолжала София.

— У Якова есть дети.

— Две дочери — Мария и Анна. Похоже, он не способен произвести на свет сына, который бы выжил.

— И что?

— Мария замужем за сыном моей кузины, Вильгельмом Оранским. И... пока что там тоже нет сыновей.

— Еще рано.

— И все же сыновей нет.

— К чему ты клонишь?

— Принцесса Анна не замужем.

— Ты хочешь сказать, что желаешь заполучить ее для Георга Людвига?

— Это была бы отличная партия. Вполне может случиться так, что Георг Людвиг взойдет на трон Англии.

Эрнст Август с усмешкой посмотрел на нее.

— И именно там, — сказал он, — ты хотела бы видеть его больше, чем где-либо еще на свете.

— Не забывай, что в его жилах течет английская кровь — благодаря мне.

— Ты, дорогая моя, никогда не позволишь мне об этом забыть.

— Я хочу, чтобы он попытал счастья с Анной.

— И ты думаешь, Карл и Яков примут его?

— Почему бы и нет. Он их родственник.

— Возможно, они метят выше, чем мелкий Герцог Ганноверский.

— Попытка не пытка.

Эрнст Август покачал головой.

— Ехать туда, чтобы его выставляли напоказ, как племенного быка? Как, по-твоему, он будет выглядеть? Представь, как Карл будет оттачивать на нем свое остроумие! Я не в восторге от англичан.

— Дорогой муж, ты сошел с ума? Ты же не сравниваешь Герцогство Ганноверское с короной Англии.

— Ты заглядываешь слишком далеко вперед, София. Карл должен умереть без законных наследников. Признаю, вероятность этого велика. Яков должен умереть без сына. Это уже менее вероятно. А если и так, у него две дочери. Мария уже замужем за Оранским. Она тоже должна умереть без наследников; тогда наступит очередь Анны; и если Георг будет ее супругом, признаю, он мог бы разделить корону, в конце концов, он и вправду в линии наследования — хоть и далеко позади.

— Благодаря мне, — напомнила ему София с довольной улыбкой.

— Благодаря тебе, дорогая. Но забыла ли ты, что не так давно эти англичане позволили убить своего короля?

— Это был тот злодей Кромвель. С тех пор они глубоко раскаялись. Посмотри, как они обожают Карла!

— Что ж, Карл — фигура исключительная. У него есть обаяние, остроумие и сераль, который англичане находят красочным — особенно после лет пуританского правления. Если они когда-нибудь получат нашего Георга Людвига, то быстро обнаружат, что он не Карл.

— Он хороший солдат. К тому же он еще молод. Его манеры могут улучшиться. Особенно если он поедет в Англию.

— Если он поедет в Англию. Ты предлагаешь, чтобы он поехал?

София кивнула.

— Ты говорила с ним об этом?

— Разумеется, нет. Он только что вернулся домой, и, естественно, сначала я должна была поговорить с тобой.

— Попытать счастья с Анной... — задумчиво произнес Эрнст Август.

— Ну?

— Я не горю желанием.

— Но почему?

— Не думаю, что они его примут. Он выставит себя дураком.

— О, полно, почему бы Принцу не посетить двор родственника?

Эрнст Август промолчал.

— Я подумаю об этом.

Глаза Софии сузились. «Обсудить это с Кларой?» — подумала она; она представила, как они лежат рядом в его большой кровати, занимаясь любовью, а потом говорят о политике. То, что скажет Клара, будет для него важно. Ну уж нет, этого София не допустит. Она не возражала против того, что он тащит эту женщину в постель, но это должно быть ради одной цели, и в нее не входит решение вопроса о будущем браке Кронпринца, который, как София хотела бы напомнить мужу, был ее сыном не в меньшей степени, чем его.

— Я полагаю, — сказала София, — что, пока мы не придем к какому-то соглашению по этому вопросу, это должно оставаться нашей с тобой тайной; и даже когда мы решим действовать, мы должны посвятить в это лишь одного человека — Георга Людвига.

Эрнст Август вгляделся в лицо жены. Он восхищался ею. Ему повезло с браком. И она, конечно, права. Если они решат, что Георг Людвиг должен ехать в Англию, и если Король Англии не примет его в качестве мужа своей племянницы, они не хотели бы, чтобы над Кронпринцем Ганновера смеялся весь мир.

Более того, он еще не окончательно решил, стоит ли Георгу Людвигу ехать в Англию.

— Ты права, — сказал он. — Мы обсудим это более подробно — и это останется делом между нами двоими.

София склонила голову. Так же, как Эрнст Август был доволен ею, она была довольна им.

Георгу Людвигу наскучили танцы. Он никогда не умел танцевать грациозно и был отчаянием всех учителей танцев, пытавшихся его наставить.

Он хорошо поел; отец расспросил его об армии, и это было интересно; но больше при дворе его ничего не привлекало, кроме женщин; он присматривался к некоторым из них, выбирая тех, кто мог бы прийтись ему по вкусу.

Мать, как обычно, говорила об Англии — о том, что все, что делается там, намного лучше, чем где-либо еще. Он помнил, что она всегда так говорила. Это наводило на него скуку, как и на многих других людей, несмотря на то, что она считалась остроумной и весьма ученой. Само по себе это, конечно, не представляло для него интереса.

Рядом с отцом находилась женщина, о которой он был наслышан, — Клара фон Платен. Он видел, что отец увлечен ею больше, чем любой другой любовницей прежде; это было понятно: в ней чувствовалась личность. Ее блестящие глаза были настороже, словно она ничего не упускала из виду, и в то же время она излучала глубокую чувственность, которая не ускользнула от внимания Георга Людвига.

Она была не из тех, кто пришелся бы ему по вкусу. Но рядом с ней сидела очень хорошенькая девушка. Ее платье было умело скроено, чтобы подчеркнуть соблазнительную фигуру; ее большие глаза были мягкими и, как всегда казалось Георгу Людвигу, полными обещания. Это и вправду была красотка.

Он спросил, кто она.

— Это сестра Платен.

— Сестра отцовской шлюхи?

— Да, сир. Она замужем за Иоганном фон дем Буше. Вы помните его?

— Помню. Он пытался учить меня языкам, среди прочего. И не преуспел.

— Его жена, сир, могла бы добиться большего успеха, если бы попыталась вас поучить.

— Она не научит меня ничему, чего бы я не знал.

— Она знает, что мы говорим о ней.

Это была правда. Прекрасные глаза смотрели на них; и взгляд их задержался на Георге Людвиге. Он тут же почувствовал возбуждение. Она не была умна, как сестра; она была хорошенькой; и, о да, он с удовольствием ее поучит. Весьма забавно. Он подумал, что старина Иоганн фон дем Буше лучше смотрится в классной комнате, чем в спальне; да и в первой, бедняга, он не особо преуспел.

Бедняга! Но не стоило ему жениться на такой хорошенькой девице.

— Приказать передать ей, что Ваше Высочество желает с ней говорить?

— Нет, — отрезал Георг Людвиг. — Я сам все устрою.

Вечер приобрел некий интерес. Он скоро заговорит с ней; он даст ей понять, что не намерен произносить множество красивых речей; он был мужчиной, который предпочитал кратчайший путь в спальню.

После трапезы начались танцы. Ему было нелегко действовать скрытно, поскольку все взгляды были прикованы к нему, поэтому он и не пытался.

— Танцы мне не по вкусу, — сказал он, и его глаза, скользнувшие по пышным изгибам ее юного тела, объяснили лучше всяких слов, что именно было ему по вкусу.

Она опустила взор и ответила:

— Мне тоже, Ваше Высочество.

— Я наблюдал за вами.

— Я видела вас. Я… я надеюсь, вы не были разочарованы.

— О, я был доволен. И надеюсь получить еще большее удовольствие.

Она хихикнула, все поняв.

— Прогуляемся в саду? Здесь слишком много глаз.

Она охотно согласилась.

— Идемте, — бросил он, и они вышли.

Клара пришла в покои сестры.

— Ну? — спросила она.

— Все хорошо, — ответила Мария.

— Уже?

— Он не из тех, кто любит ждать. Я боялась, что он потеряет терпение и пойдет в другое место. Ты говорила, что этого нельзя допустить.

— И все же… Но, возможно, ты права. Смотри только, не упусти его теперь.

— Не думаю.

Клара рассмеялась и легонько подтолкнула сестру.

— Знаю, я могу тебе доверять.

— А как же Иоганн?

— Оставь Иоганна мне. Я велю Францу поговорить с ним. В конце концов, это дело семейное.

Мария была совсем не против. Она устала от Иоганна, а Георг Людвиг, грубый и прямолинейный любовник, был достаточно мужественен, чтобы искупить отсутствие манер; к тому же Клара теперь была в восторге. Удовлетворение сексуальных потребностей дома Ганноверов — а они были немалыми — находилось в руках сестер Майзенбург, что, собственно, и было причиной их появления при этом дворе, так что можно сказать: миссия выполнена. Только, разумеется, важная часть такой операции заключалась не только в достижении цели, но и в удержании позиций вопреки всем соперницам.

Это была задача на будущее.

Клара признавала власть герцогини Софии и не желала бросать ей вызов. Теперь, когда Мария прочно утвердилась в роли любовницы Георга Людвига, а она сама еще прочнее — в роли любовницы Эрнста Августа, ее глубоко заботило сохранение этого положения; и она понимала, что наиболее вероятная угроза может исходить именно от герцогини Софии.

С Софией она держалась почти скромно; стоило ей оказаться в присутствии Герцогини, как она превращалась в сдержанную фрейлину и ни взглядом, ни жестом не выдавала той власти, которой обладала.

«Умная женщина!» — думала София и уважала ее за это.

Клара пошла дальше. Она давала Герцогине понять, что, когда она и использует свое влияние на Герцога, то делает это в интересах его жены.

Восхищение Софии Англией было общеизвестно; обратной стороной медали была ее неприязнь к Целле. О последнем она говорила не так часто, как о первом, но оттого ее чувства были не менее яростными.

Поэтому Клара присоединилась к Герцогине в ее нелюбви к Целле и, стремясь показать Софии, что они заодно, решила действовать.

Измены Эрнста Августа становились все реже. Время от времени он находил хорошенькую девицу — обычно среди служанок жены — и тащил ее в постель. Его старая любовница Эстер не была забыта окончательно. В такие ночи Клара мерила шагами свою комнату, проклиная объект интереса Герцога, но утром встречала любовника с той же нежностью, какую выказывала ему всегда.

Она знала, что малейшее проявление обиды с ее стороны станет началом разлада между ней и Эрнстом Августом, а она хотела, чтобы он думал о ней как о женщине, к которой всегда можно вернуться; она хотела войти у него в привычку… как жена. Клара твердо решила укрепить свое положение, и ничто не должно было этому помешать.

На самом деле, Эрнст Август, казалось, любил ее еще больше после временных загулов; и она начинала верить, что это даже неплохо — пусть он пробует других и осознает ее превосходство. Эти его маленькие полеты на сторону уже не тревожили ее так сильно, как раньше. Но она всегда была начеку, полная решимости никогда не становиться для него обузой.

По этой причине она вступила в союз с Герцогиней в вопросе Целле. Зная цену шпионажу, она уже расставила своих людей там, где они могли быть наиболее полезны; и когда ей донесли, что министр Бернсторф в Целле недоволен влиянием герцогини Целльской на мужа и не раз пытался его подорвать, она очень заинтересовалась.

Постель была самым безопасным местом для обсуждения тайных дел, и именно там однажды ночью Клара затронула эту тему.

— Я слышала, гармония в Целле рушится. Разлад в раю… так мне сказали.

— Ты как Господь Бог, Клара, — рассмеялся Эрнст Август. — Всеведуща!

— Ну, у меня есть друзья, которые рассказывают мне о том, что происходит в местах, важных для моего господина.

— И что же они тебе говорят?

Клара прижалась к нему.

— Что Бернсторф ненавидит Герцогиню… ненавидит то влияние, которое она имеет на Герцога. Что все должно быть одобрено ею, прежде чем будет исполнено. Он ее ненавидит.

— Он ревнует.

— Полагаю, ты к ней неравнодушен.

— Она очень красивая женщина.

— Ха! И это извиняет ее высокомерие.

— Я замечал, что красивые женщины часто бывают высокомерны.

— Находясь на службе у своих господ и повелителей.

— Мне кажется, некоторые сами не прочь стать госпожой и повелительницей.

— Именно так обстоит дело с Мадам Целльской. Она правит, и именно это возмущает Бернсторфа.

— Почему же он тогда не уйдет?

— Он предпочитает остаться и бороться. Да и куда ему идти? Я слышала, он делает успехи. Герцог наконец-то начинает спрашивать себя, не слишком ли он оказался под каблуком у своей прекрасной Герцогини.

— Ты в этом уверена?

— Безусловно, мой лорд. Я знаю это из нескольких источников. Герцог — человек гордый… хоть и ленивый.

— Но он глубоко влюблен в эту женщину.

— Глубоко влюблен, да. Но… в то же время он начинает понимать, что она управляет Целле вместо него. У него нет желания заменить ее другой женщиной; он просто хочет, чтобы она позволила ему занять свое место.

— Это вызвало разлад между ними?

— Не совсем. Но он проявляет некоторую твердость то тут, то там; он не всегда соглашается с ее желаниями. За этим стоит Бернсторф. Амбициозный человек, этот Бернсторф. Он будет на стороне тех, кто лучше платит.

— Ты уверена?

— Почти. Мы должны заплатить ему, чтобы он работал на нас. Тогда мы будем знать все, что происходит в Целле. Ты же понимаешь, что она добивается союза с Вольфенбюттелем. Союз между ними и Целле — и они станут могущественнее Ганновера. Герцогиня обеими руками за это. Она нам не доверяет. Георг Вильгельм мягок… и ленив. К тому же сентиментален. Герцогиня — умная женщина. Куда умнее своего мужа. Она хочет этого союза и добьется его, если мы не будем осторожны, выдав свою драгоценную Софию Доротею за сына Антона Ульриха. Старший умер, но какое это имеет значение? Есть другой. Думаю, нам нужно быть бдительными.

— Клара, — сказал он, — ты все подмечаешь.

— На службе у тебя.

— На нашей службе. Мы ведь вместе, а?

Она легко поцеловала его.

— Во веки веков, аминь, — добавила она, и хотя тон ее был легким, она подразумевала, что это пакт между ними.

Он притянул ее к себе и крепко обнял. Она была чудесной женщиной, его Клара. Она могла предложить ему все, что только можно пожелать; и вдобавок к этим роскошным и столь удовлетворяющим его прелестям она была политиком.

— Что ты предлагаешь?

— Прощупать Бернсторфа. Предложить ему взятку.

— Например?

— Он хочет стать землевладельцем. Значит, захочет денег. Но для начала… чтобы показать, что деньги последуют, пусть это будет богатый подарок. У тебя есть золотая табакерка, усыпанная бриллиантами. Если ее продать, можно купить немало земли. Давай испытаем его этим; и я не сомневаюсь, что в обмен мы получим место в первом ряду — мысленно, конечно — в зале совета Целле.

— Тогда давай испытаем его этой табакеркой. Будет лучше, если я не буду в этом замешан.

— Разумеется, ты не должен быть замешан. Я все устрою.

— Что бы я без тебя делал?

— Это проблема, о которой в данный момент тебе не нужно беспокоиться.

Он рассмеялся.

— Мой маленький министр! — прошептал он.

— И еще одно, — сказала она. — Когда мы уладим это дельце… удовлетворительно, герцогиню Софию следует посвятить в наши планы. Уверена, она одобрит эту затею.

Эрнст Август блаженно вздохнул. Ему повезло. У него была любовница, сочетающая чрезмерную чувственность с мудростью, и в довершение всего она не ревновала к его жене.