Принцесса Целльская

ЭПИЛОГ

Жители Альдена едва помнили, какой была жизнь до приезда их Принцессы. Они часто видели, как она выезжает в карете, всегда в окружении стражи, грациозная, очаровательная, прекрасная и бесконечно печальная. Она становилась легендой — Принцессой, вокруг которой сплелись чары. Она была Королевой Альдена, но пленницей. Существовала граница, которую она не должна была пересекать, она была отрезана от мира, который знала. Словно волшебник воздвиг непроходимый лес вокруг ее владений, и все, что она любила больше всего на свете, осталось по ту сторону. Волшебником был Георг Людвиг, ее муж.

Он развелся с ней и объявил миру, что больше не считает ее своей женой.

Иногда ее видели у окна покоев: она смотрела на болота, через которые извивалась река Аллер. Летом солнце серебрило реку, и пейзаж в золотистом свете обретал странную красоту; зимой же, когда земли затопляло, а над топями завывали ветра, вид становился мрачным и зловещим.

Но когда летом она сама выезжала в кабриолете, зрелище было великолепным, ибо одевалась она так, словно присутствовала на государственном торжестве; с распущенными темными волосами, в которых сверкали бриллианты, в платьях из бархата или атласа, скроенных на любимый ею французский манер, она была яркой фигурой, и люди выбегали из домов, чтобы посмотреть на нее. Зимой она выезжала в закрытой карете — словно Королева, и вид ее был не менее величественен.

Они приседали перед ней в реверансах, приветствовали ее; она обладала даром заставлять людей любить себя.

В шести милях от замка Альден проходила граница, пересекать которую ей было запрещено. Стража была там, чтобы остановить ее, и, смирившись, она возвращалась в свою тюрьму.

Поначалу она была безучастна, но со временем заметила людей в хижинах, выходивших поклониться ей; время от времени она останавливала кабриолет или приказывала остановить карету и расспрашивала их о жизни. Их нищета потрясла ее; это было единственное несчастье, которого ей не пришлось испытать, и она обнаружила, что, интересуясь ими, немного забывает о собственной беде.

Им нужно помочь, сказала она; не только едой, одеждой и топливом — их детей следует учить. Она основала деревенскую школу, и ей доставляло радость следить за успехами детей, посещать школу в день награждения и вручать призы.

Так прошло два года, и пока она мечтала о побеге, жители Альдена говорили друг другу, что жизнь стала приятнее, когда среди них появилась госпожа Альдена.

Иногда она мерила шагами свои покои и вспоминала те, в которых провела детство в Целле. Они были чем-то похожи. Из двух окон спальни она смотрела поверх садов на деревню, как в Целле смотрела на ров; кровать стояла в алькове, и часто в первые месяцы, просыпаясь ночью от сновидения, она на несколько счастливых секунд верила, что снова стала ребенком, что наступило утро ее дня рождения и родители вот-вот войдут в дверь с охапками подарков.

Тогда она вставала с постели и пыталась поднять дух, планируя утренний прием, на который пригласит местную знать, коменданта замка и своих собственных фрейлин и придворных. И ей казалось, что она действительно создала свой маленький двор, когда, великолепно одетая, сверкая бриллиантами, она принимала их.

Но это была лишь игра в притворство. Что бы она ни делала, она оставалась пленницей.

Самыми счастливыми были дни, когда приходили письма от матери. Герцогиня Целльская писала часто, всегда заверяя, что никогда не прекратит попыток освободить дочь. Письма содержали новости о детям Софии Доротеи — юном Георге Августе и очаровательной малютке Софии Доротее.

«Они часто навещают меня, — писала Герцогиня, — и с жаром говорят о тебе. Я никогда не позволю им забыть тебя. Я работаю, моя дорогая, над тем, чтобы вернуть тебя ко мне. Не теряй мужества. Однажды мы будем вместе».

Получив такое письмо, она надевала самое роскошное платье, вплетала бриллианты в волосы и ехала через деревню к каменному мосту, отмечавшему границу, за которую ей нельзя было ступать. И в такие дни она могла верить, что будущее еще вернет в ее жизнь немного счастья.

Минуло три года плена, когда в Альден пришла весть о смерти Эрнста Августа. Георг Людвиг стал Курфюрстом Ганновера.

Казалось, Софии Доротее не на что надеяться от мужа. Он довольствовался любовницами — Эрменгарда фон Шуленбург по-прежнему занимала главное место — и не пытался жениться снова. У него был наследник в лице Георга Августа, и теперь, когда отец умер, он обладал всей полнотой власти. Он отослал Клару в Монплезир; его мать тоже была лишена многих привилегий — в наказание за то, что никогда не благоволила ему так, как его братьям. Герцогиня София проводила большую часть времени в Херренхаузене, следя за событиями в Англии; у Анны был сын, герцог Глостер, который, если выживет, станет Королем Англии, ибо Мария умерла, а Вильгельм, как говорили уже много лет, стоял одной ногой в могиле; в любом случае, вряд ли он женится снова и обзаведется наследниками; только Анна и юный Глостер, страдавший водянкой головного мозга, стояли между Софией и троном Англии. Так она и жила тихо в Херренхаузене, ожидая новостей из Англии. «Если я смогу умереть Королевой Англии, — говорила она, — я умру счастливой».

София Доротея была полна дурных предчувствий, ибо Эрнст Август всегда был снисходителен к ней; он никогда не ненавидел ее так, как Георг Людвиг, и не питал к ней мстительности, а держал в заключении лишь потому, что так требовала политика. Георг Людвиг мог держать ее в плену из мести.

София Доротея написала ему, умоляя позволить увидеться с детьми; ее письма были проигнорированы.

Но смерть Эрнста Августа принесла великое благо в жизнь Софии Доротеи, ибо герцогиня Целльская отказалась долее оставаться в разлуке с дочерью; представ перед мужем, она заявила, что с его позволения или без оного едет к дочери.

Георг Вильгельм, который часто вздыхал о прежних счастливых днях в Целле, зная, что они никогда не вернутся, так как Элеонора перестала любить его и могла лишь презирать за его поведение по отношению к дочери, теперь не стал чинить ей препятствий, и велика была радость Софии Доротеи, когда мать приехала в Альден.

После первой, почти невыносимо эмоциональной встречи, они беседовали и строили планы на будущее.

— Теперь ничто не разлучит нас, — заявила Герцогиня. — Я буду навещать тебя постоянно, и мы найдем выход из этой беды.

— Дражайшая Маман, — ответила София Доротея, — это самый счастливый день в моей жизни с тех пор, как…

— Ну-ну, — сказала Герцогиня. — Больше никаких слез. Это счастливое событие. Я должна рассказать тебе новости о Кнезебек.

— Бедная Кнезебек. Я слышала, ее тоже арестовали.

— Бедное дитя, да. Ее отправили в Шварцфельс и заточили там. Но ее сестра, фрау фон Метш — смелая женщина. Как только она узнала, где находится ее сестра, она решила вызволить ее из тюрьмы. С бедной Кнезебек обращались сурово — плохо кормили, плохо одевали и держали в холодной, унылой камере. Бедняжка, должно быть, почти лишилась рассудка. Ты же знаешь, как она любит волнения. Тюрьма была полуразрушена, но это оказалось удачей: когда обвалилась крыша, чинить ее прислали кровельщика. Фрау фон Метш предложила кровельщику награду, если он поможет, и, ремонтируя крышу, он спустил Кнезебек веревку, которой она обвязалась; затем он вытащил ее наверх и спустил по стене на свободу.

— Моя дорогая, милая Кнезебек! С ней все было в порядке?

— Да. Оказавшись на свободе, она добралась до Вольфенбюттеля, где ей были только рады помочь. Георг Людвиг пришел в ужас, потому что поначалу считали, будто она таинственным образом исчезла, и народ возмутился, говоря, что Георгу Людвигу указали на ошибочность его поведения. Услышав, что она в Вольфенбюттеле, он пришел в ярость и удвоил стражу здесь, в Альдене, опасаясь, что кто-то попытается спасти и тебя.

— Надеюсь, она будет там счастлива.

— Она скучает по тебе. Она постоянно говорит о тебе, о том, как дурно с тобой обошлись; она говорит, что никогда не перестанет возвещать о твоей невиновности и привлекать внимание к жестокости Георга Людвига.

— Хорошо иметь друзей.

— Кнезебек всегда будет другом. Она была неосмотрительна, она была импульсивна, и я всегда боялась, что она толкает тебя на безрассудство; но она всегда будет верна.

Как быстро пролетали эти визиты! Но впереди всегда маячила новая встреча, и эти дни становились самыми светлыми мгновениями их жизни.

В последующие несколько лет произошли два события, утешившие Софию Доротею. Ее сын, Георг Август, под влиянием бабушки, герцогини Целльской, стал защитником матери, что привело в ярость Георга Людвига и ожесточило его против сына. С той поры их отношения дали трещину, переросшую в открытую вражду. Георг Август походил на мать; он был красив и унаследовал ее прекрасные глаза. Однажды во время охоты он ускользнул от свиты и во весь опор помчался в Альден, где потребовал опустить подъемный мост. Когда комендант спросил, кто он, юноша громко крикнул: «Я Кронпринц Ганновера, приехал повидать свою мать!»

Комендант отказался опустить мост, но юный Принц не отступал. София Доротея вышла на балкон, и долгое время мать и сын стояли, не сводя друг с друга глаз.

— Я никогда, никогда не забуду вас! — крикнул Георг Август. — Я всегда буду защищать вас!

А София Доротея стояла, и слезы застилали ей взор, скрывая сына из виду.

Но вскоре подоспела свита; его схватили и увезли обратно в Ганновер, где его ждало суровое наказание от отца.

Но это событие навсегда осталось в памяти, озарив ее печальную и одинокую жизнь.

Французские и польские войска вторглись в страну и подошли к Альдену. Герцогиня Целльская заявила, что дочери там небезопасно, и умоляла Георга Вильгельма написать Курфюрсту и сообщить, что дочь перевезут в Целле, где семья будет держать ее под стражей.

Георг Вильгельм колебался, но Элеонора была тверда, и в конце концов он уступил.

Это был день, полный смешанных чувств — счастья и скорби. Стоять в старых комнатах, где она знала столько радости... быть дома... как она всегда мечтала.

Но она по-прежнему оставалась пленницей, и Георг Вильгельм отказался видеть ее.

— Не тревожься, Маман, — сказала София Доротея. — Думаю, встреча принесла бы нам обоим лишь боль. Я предпочитаю помнить доброго папа из моего детства, которого любила и которому доверяла. Он переменился ко мне в то ужасное утро дня рождения... и я не хочу думать о нем таком, каким он стал теперь.

Так они старались извлечь все возможное из этой передышки; Герцогиня баловала дочь и всячески стремилась сделать ее счастливой.

— Если бы мои дети были со мной здесь, в Целле, я могла бы счастливо провести остаток своих дней с тобой, Маман, — сказала она.

Но, конечно, такое счастье не могло длиться вечно. Георгу Людвигу не нравилось, что она так близко. Более того, жители Целле знали о ее присутствии и выказывали ей свою любовь.

— Не доверяйте этой француженке, — предупреждала герцогиня София.

София Доротея должна вернуться в Альден, приказал Георг Людвиг.

— Она слишком больна, — ответила герцогиня Целльская. — Я должна выходить ее.

Герцогиня София в то время стала одержима одной идеей. Маленький герцог Глостер, сын принцессы Анны, умер; теперь между ней и троном Англии стояла только Анна, ибо София не верила, что англичане когда-либо признают своим Королем сына католика Якова. Она называла себя Наследницей Англии. Вильгельм был болен; Анну приходилось носить почти повсюду из-за подагры и водянки. Никто из них не мог произвести на свет наследника.

— Я все же умру счастливой, — заявляла София.

Так шло время, и София Доротея провела в Целле год, хотя за это время ни разу не говорила с отцом — и не видела его. А затем Георг Людвиг отказался слушать оправдания.

Она должна вернуться в Альден.

Это пребывание в Целле глубоко повлияло на Георга Вильгельма. Он чувствовал себя отрезанным от жены и дочери, и оттого что София Доротея была в родном доме, оттого что он слышал голоса в ее старых покоях — а иногда и смех, — он с тоской размышлял о счастье давно минувших дней, когда в его жизни не было никого важнее жены.

Она была по-прежнему прекрасна — но как далека. Он помнил, как сияли ее глаза, когда она улыбалась ему. Теперь ее взгляд был холоден. Она сказала, что никогда не простит его за то, как он обошелся с их дочерью, и не бросала слов на ветер. Он чувствовал себя одиноким. Эрнст Август, брат, к которому он питал особую привязанность, умер; и с годами он видел, насколько счастливее он был бы, если бы вел себя иначе. Он больше не обсуждал с Элеонорой дела Целле; она была отстранена и не проявляла к ним интереса. Порой он не видел ее днями, но остро ощущал ее присутствие; и временами, когда он чувствовал себя особенно старым и немощным, и тоска овладевала им, ему хотелось вернуться в то утро дня рождения, более двадцати лет назад, когда из-за своей слабости он разрушил собственное счастье, а также счастье жены и дочери.

Бернсторф все еще был его первым министром, и Георг Вильгельм так и не узнал, что тот находится на содержании у Ганновера; он все еще прислушивался к нему; его все еще можно было убедить. Он полагал, что слишком стар, чтобы менять министров. Но он все больше обращался к жене; и хотя он не признавал своего раскаяния, он говорил об их дочери.

— Бедное дитя, — говорил он. — Моя бедная маленькая девочка.

Элеонора с жаром поворачивалась к нему, но он знал, что ей нужны не его дружба, не его общество, не его любовь; ей нужна была лишь его помощь их дочери.

Он добавил кодицилл к своему завещанию и показал его жене.

— Когда я умру, — сказал он, — наша дочь станет одной из богатейших наследниц в мире.

— В этом мало проку, пока она пленница, — был ответ Элеоноры.

Он схватил жену за руку и умоляюще посмотрел на нее.

— Я сделаю все, что в моих силах, чтобы добиться ее освобождения.

Он увидел радость на ее лице; ему захотелось обнять ее; он хотел видеть ее счастье от того, что между ними все станет как в молодости. Но он знал, что она думала не о нем; перемена в его отношении радовала ее лишь тем благом, которое она могла принести Софии Доротее.

Он посетит Альден. Он поедет к дочери; он скажет ей, что подвел ее как отец, но теперь все изменилось.

Бернсторф умолял его одуматься. Разумно ли это? Не следует ли сначала посоветоваться с Ганновером? Против него будет не только Георг Людвиг, но и герцогиня София.

Георг Вильгельм колебался. Он чувствовал себя неважно, ведь он был, в конце концов, стариком семидесяти лет.

— Подождите хотя бы, Ваше Высочество, пока погода не станет более милосердной.

— Я немного подожду, — сказал Георг Вильгельм. — Но я полон решимости освободить дочь.

Бернсторф склонил голову. Ганновер не желал вмешательства со стороны Целле. Он доложил обо всем Георгу Людвигу. Графиня фон Платен теперь не имела никакого значения; она находилась в Монплезире, никогда не выезжая, страдая, как говорили, от ужасной болезни, терзавшей ее тело болью и уже ослепившей ее. Он слышал, что она бродила по дому, через комнаты, где когда-то устраивала столь пышные приемы, бормоча имя Кёнигсмарка.

Георг Вильгельм так и не поехал к дочери. Планируя визит, он простудился; он тяжело заболел, и Элеонора ухаживала за ним. Он умер, моля ее о прощении за свою слабость.

Она поцеловала его холодное лицо и подумала о том красивом возлюбленном, которым он когда-то был, о счастливых днях давнего прошлого, и ее охватило горе — не столько по нему, поняла она, сколько по утраченному идеалу и от осознания того, что дочь лишилась всего, что могла дать ей так долго отвергаемая поддержка отца.

Вскоре после этого умерла Клара. Несколько недель перед концом она лежала в постели в Монплезире, и, хотя была совершенно слепа, кричала, что видит Кёнигсмарка в изножье кровати. Лицо его было бледным, одежда — в пятнах крови, и он называл ее «Убийцей».

Она должна рассказать все, кричала она. Она должна поведать историю той ночи, ибо именно к этому призывал ее призрак Кёнигсмарка.

Так она поведала свою историю — о ненависти и ревности, о жестокой мести, ничего не утаив; и те, кто собрался у ее ложа, запомнили это, а некоторые записали, дабы тайна того, что случилось в ночь исчезновения Кёнигсмарка, была наконец раскрыта.

Так умерла Клара.

«Сплошные смерти да свадьбы», — думала София Доротея. Так казалось потому, что, когда каждый день похож на другой, дни тянутся долго, а годы пролетают мгновенно.

Именно мать принесла весть о том, что ее сын Георг Август женился на Каролине Ансбахской, а Кронпринц Пруссии Фридрих влюбился в малышку Софию Доротею, и хотя его отец не одобрял этот брак, Фридрих был твердо намерен добиться своего.

— Блестящие партии, обе, — сказала герцогиня Целльская.

Через двадцать лет после ночи убийства Кёнигсмарка умерла герцогиня София, так и не исполнив своего заветного желания. Она говорила, что готова умереть, но лишь в сане Королевы Англии. Все последние годы жизни она жадно следила за вестями из Англии; читала о болезни королевы Анны; сидела в Херренхаузене, надеясь, что каждый гонец, прибывающий в замок, несет новости с туманного Альбиона.

Но вместо этого пришла смерть; а два месяца спустя умерла сама королева Анна, и Георг Людвиг Ганноверский стал Георгом I Английским.

Теперь она, София Доротея, была Королевой Англии, но оставалась узницей Альдена.

Последние годы скрасила дочь, которая писала ей и непременно навестила бы, если бы ей позволили. Было утешительно знать, что дети помнят о ней; а сама она теперь старела.

Величайшей трагедией тех лет стала смерть ее матери, и сама София Доротея прожила лишь на три года дольше.

Туманным ноябрьским днем 1726 года она слегла, и в бреду говорила о прошлом.

Ей казалось, что ей шестнадцать, что сегодня ее день рождения и что ее, как ребенка в страшной сказке, приносят в жертву чудовищу.

Ее волосы, теперь тронутые сединой, рассыпались по плечам; взгляд был диким.

— Нет, — кричала она. — Не отдавайте меня ему. Он убьет меня. Он уничтожит меня…

Затем она начала жалобно рыдать.

— Георг Людвиг, — кричала она. — Как ты посмел обречь меня на это! Ты никогда не забудешь… даже когда меня не станет.

Стоявшие у ее кровати содрогнулись. Проклятия умирающей женщины следовало бояться.

Затем речь ее снова стала бессвязной, она звала мать, Конфидантку, своего дражайшего Филиппа, своих малюток…

Туман с болот вползал во дворец, словно серый призрак, словно сама смерть.

Она откинулась на подушки в комнате, которая была ее тюрьмой более тридцати лет; когда она прибыла сюда, она была молода, а теперь стала шестидесятилетней старухой.

«Загубленная жизнь», — говорили те, кто стоял у ее ложа. Бедная, жестоко обиженная госпожа.

В деревне Альден начали бить колокола, и люди открыто плакали и рассказывали своим детям, как, бывало, она разъезжала по округе — черные волосы струятся по плечам, бриллианты сверкают в них и на шее — сказочная принцесса-узница Альдена, которая на самом деле была не только Герцогиней Ганновера, но и Королевой Англии.