Принцесса Целльская

СПЛЕТНИ В ДРЕЗДЕНЕ

Жизнь в Ганновере была невыносима, с Кёнигсмарком или без него. София Доротея пришла к этому внезапному решению. Раньше ее поддерживала мысль, что если жизнь с Георгом Людвигом станет нестерпимой, она сможет сбежать в Целле — теперь она знала, что этот путь к спасению для нее закрыт. Пожалуй, это было величайшим потрясением из всех. Быть отвергнутой собственным отцом казалось ей чем-то невозможным. Она знала, что он принудил ее к этому браку, но убедила себя, что он сделал это лишь потому, что считал, так будет лучше для нее. Но теперь он отвернулся от нее. Мать была единственной в мире — за исключением возлюбленного — на кого она могла положиться; но мать была во власти отца.

«Дражайший Филипп, — подумала она, — ты единственный человек, который может мне помочь».

Она не останется здесь. Она покинет Ганновер; и если родители не примут ее, должен найтись кто-то другой.

Она ежечасно обсуждала свое положение с Элеонорой фон Кнезебек. Она писала страстные письма возлюбленному. Кёнигсмарк отвечал, что понимает: она не может продолжать жить в таком состоянии. Он полагал, что возможен побег во Францию. В конце концов, она наполовину француженка; если она примет католичество, ее хорошо примут; он присоединится к ней, и, поскольку Георг Людвиг наверняка разведется с ней, они поженятся.

— А как же дети! — в отчаянии восклицала София Доротея. — Я потеряю их навсегда.

Нет, она не смела полностью порвать с домом Брауншвейг-Люнебург; так она потеряет и мать. Должен быть другой выход. Ответом, безусловно, был Вольфенбюттель. Почему она не может отдаться на милость своего родственника? Максимилиан уже там. Она будет среди друзей; она сможет взять с собой детей.

Она постоянно говорила об этом плане с Элеонорой фон Кнезебек, и письма летели туда и обратно между ней и Кёнигсмарком.

Одним из самых распутных людей в Европе был Фридрих Август, новый Курфюрст Саксонии, и, обрадовавшись обретенной власти, он очень быстро начал показывать подданным, что он за человек. Двор в Дрездене собирался соперничать с Версалем, а не быть его бледной тенью; сам Дрезден должен был обрести здания, равные по великолепию строениям Короля-Солнца. У него уже был сераль, но он собирался его расширить; он намеревался жить как султан из «Тысячи и одной ночи».

Он приветствовал своего друга Кёнигсмарка, а когда нашел его в меланхолии, посмеялся над ним и сказал, что удовольствия Дрездена скоро развеют его печаль.

Кёнигсмарк был неисправимым болтуном, который никогда не мог сдержать желания развлечь окружающих; именно поэтому Фридрих Август наслаждался его обществом. На экстравагантных пирах он часто сажал его рядом с собой и пытался превратить в того веселого компаньона, которым тот когда-то был.

Мысли Кёнигсмарка были заняты. Если он собирался сбежать с Софией Доротеей, ему нужны были все деньги, которые он мог достать. В прошлом Фридрих Август крупно проигрывал ему в карты, когда они вместе служили в армии, и эти долги так и не были возвращены. Теперь, если бы он мог получить причитающиеся ему деньги, он был бы в лучшем положении для успешного побега.

Это, говорил он себе, и было причиной, по которой он оставался в Дрездене. Но это было не совсем так, и в глубине души он это знал. Ему нравилось беззаботное, бесшабашное великолепие этого двора; время от времени ему приходила в голову мысль, что, не будь он связан с Софией Доротеей, он бы наслаждался жизнью так же самозабвенно, как Фридрих Август. И все же он любил Софию Доротею. Он хотел только Софию Доротею. Если бы он мог жениться на ней, он верил, что остепенился бы, завел семью и отбросил свою полную приключений жизнь без сожалений, как сделал ее отец, когда встретил единственную в мире женщину для себя.

Его раздирали противоречия. Фридрих Август заметил это и пришел к выводу, что лучший способ вернуть другу прежнюю веселость — это разлучить его с Принцессой Ганноверской.

— Я не могу вернуть вам долг деньгами, — сказал Фридрих Август. — Вместо этого вы получите пост генерал-майора в саксонской армии. Это принесет вам доход, намного превышающий мой долг, а служба почти не отнимет у вас времени.

Кёнигсмарк был в замешательстве. Друг польстил ему, но ведь он уже был полковником в ганноверской армии.

Фридрих Август рассмеялся, глядя на него.

— Попробуйте, — сказал он.

Кёнигсмарк подумал о деньгах, которые получит; и пока он находится в Дрездене, почему бы не принять предложение? Он словно выжидал время, замер в нерешительности, гадая, какой сделать ход. И прекрасно понимал, что, вернувшись в Ганновер, ему придется предпринять какие-то действия.

Приняв решение, Кёнигсмарк почувствовал облегчение; он уже возвращался к старым привычкам, и в компании Фридриха Августа, когда вино лилось рекой, разговоры становились скабрезными и безрассудными.

Фридрих Август живо интересовался соперничающим двором Ганновера, и кто мог лучше удовлетворить его любопытство, чем друг Кёнигсмарк, который жил там совсем недавно? Курфюрст собирал круг собутыльников и, обнимая по любовнице с каждой стороны, подбивал друзей выкладывать все грязные подробности скандалов, собранные ими по всей Европе.

Свободно обсуждали Вильгельма Оранского и его жену Марию, и Фридрих Август покатывался со смеху при мысли об интрижке Вильгельма с Елизаветой Вильерс. Зная Вильгельма, трудно было представить его в роли любовника, и вопрос о том, зачем ему такая связь, порождал множество непристойных догадок, особенно учитывая, что его интерес к друзьям-мужчинам был хорошо известен. Обсуждали возможность того, что Елизавета Вильерс служит лишь ширмой для иных увлечений.

Было очень забавно смеяться над великим полководцем, который на поле боя доказал, что он искуснее любого из них. Затем разговор перешел на Ганновер.

Кёнигсмарк вдруг загрустил. Он выпил больше обычного и почувствовал тоску по Ганноверу и Софии Доротее. В этот миг он понял, что любит ее, что хочет лишь одного — прожить остаток жизни в уединении с ней.

— Мой друг предался меланхолии, — пробормотал Фридрих Август.

— Я думаю о Ганновере, — вздохнул Кёнигсмарк.

— О прекрасной даме в Ганновере?

— Прекраснейшая дама в Ганновере — это принцесса София Доротея, — вскричал Кёнигсмарк. — То, как Георг Людвиг обращается с ней — это позор и срам. Я мог бы убить его голыми руками.

— Наш друг всегда славился рыцарским отношением к дамам в беде, — с улыбкой сказал Фридрих Август. — Расскажите нам еще о прекрасной Принцессе и ее муже-изверге.

Кёнигсмарк говорил. Он не осознавал, насколько свободно; это было словно мысли вслух. Нельзя оставлять ее в несчастье; кто-то должен спасти ее, увезти туда, где она сможет жить долго и счастливо.

Компании было ясно, что Кёнигсмарк питает романтические чувства к Принцессе Ганноверской, но эта слезливая сентиментальность была не так забавна, как более скандальные истории о Георге Людвиге и его любовнице, а также о графине фон Платен и ее фаворитах.

Внимание слушателей польстило его меланхолии. Он обладал сведениями, которых они жаждали; истории, которые он мог поведать, способны были удержать интерес компании и развлечь ее; Кёнигсмарк, прирожденный рассказчик, не мог устоять перед искушением.

Его бокал наполнили; настроение поднялось; он слышал смех, изображая попытки Георга Людвига проявить нежность к фройляйн фон Шуленбург; но наибольший успех ему обеспечила Клара. Правдивы ли слухи, ходившие об этой женщине? Неужели она и впрямь ненасытна в постели? Как часто она обманывала Эрнста Августа? Правда ли, что она брала любовников без разбора — и знатных, и простолюдинов?

— Она удивительная женщина, — сказал Кёнигсмарк. — Знаю по личному опыту.

Они должны были узнать все, что он мог рассказать об этой примечательной особе. И Кёнигсмарк, возбужденный и окрыленный крепким вином и лестным вниманием, поведал интимные подробности своей связи с Кларой фон Платен.

Вести долетели до Ганновера. Шпионы Клары ухватились за них и донесли ей. Над ней смеялась вся Европа. Ее интимные секреты перестали быть секретами. «Видит Бог, — подумала она, — я отомщу за это».

И врагом был Кёнигсмарк — мужчина, которого она любила, мужчина, которого она ненавидела, мужчина, которого она желала, и мужчина, которого хотела видеть уничтоженным. Оттого что чувства ее были смешаны, ярость была лишь сильнее.

Рано или поздно тот факт, что скандалы его двора обсуждаются по всей Европе, дойдет до ушей Эрнста Августа; и Клара хотела опередить события.

Он лежал в постели, утомленный дневными делами, когда она вошла к нему. Теперь он часто уставал; он старел, а значит, им было легче управлять; и лучшее время получить желаемое наступало, когда он был измотан. Тогда она могла успокоить его нежной заботой и облечь свою просьбу в такую форму, что он уступит, лишь бы покончить с неприятным делом.

она смочила платок освежающей эссенцией и отерла ему лоб.

— Этот глупец Кёнигсмарк слишком много болтает в Дрездене, — мягко сказала она.

— Повсюду люди слишком много болтают.

— Это правда. Он принял пост в саксонской армии. Похоже, он забыл, что ты сделал его полковником своей гвардии.

— Он скользкий авантюрист. Мне нравится этот парень, но не забывай, что он швед, и если ему угодно служить Саксонии, а не Ганноверу, пусть служит.

— Ты слишком снисходителен.

Эрнст Август закрыл глаза, давая понять, что устал от этой темы.

— Этот малый нанес несколько оскорблений Георгу Людвигу, — сказала она.

— Не сомневаюсь, что он их заслужил.

— И все же он Кронпринц Ганновера, и оскорблять его — значит оскорблять Ганновер.

— Георг Людвиг сам с этим разберется.

— Он оскорбил меня и фройляйн фон Шуленбург. Георг Людвиг в гневе из-за этого.

Эрнст Август пожал плечами.

— Тебе нравится этот парень, — обвинила его Клара.

— Тебе он тоже нравится, — парировал Эрнст Август, и Клара умолкла. — Да и как иначе, — продолжал он, — он красив, романтичен. Конечно, он тебе нравится.

— Похоже, и Софии Доротее тоже. Если он ее любовник... если в этих слухах есть хоть доля правды, то... это опасно.

Эрнст Август явно насторожился.

— Я не верю, что это так. У нее слишком острое чувство долга.

— Но если бы это было так, это могло бы стать катастрофой. Сын Принцессы — который при определенных обстоятельствах мог бы стать наследником — зачат не Кронпринцем, а шведским авантюристом!

— Она бы никогда...

— А если бы она это сделала, если бы это можно было доказать... тогда ты принял бы меры против него... и против нее.

— Меры, разумеется, были бы необходимы, — сказал Эрнст Август.

Клара сидела у его кровати, ликуя.

«Я отомщу, — пообещала она себе. — Я отомщу им обоим».