Принцесса Целльская

СОПЕРНИЧАЮЩИЕ ДВОРЫ

Жители Целле были довольны своим Герцогом и его женой. Поначалу они, естественно, с некоторым подозрением относились к чужестранке, особенно когда она казалась столь взыскательной и элегантной. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять: она не принадлежит Целле, и это вызывало у них неприязнь.

Но она, казалось, не замечала их недовольства; проезжая через город, она улыбалась и отвечала на приветствия в манере, которая была для них в диковинку, но не могла не очаровать; и в первые месяцы после их возвращения главной темой разговоров были Герцог и его Мадам, как они ее называли; показательно, что позже они сменили это обращение на «его Госпожа».

Даже самые суровые критики француженки признавали, что она чудесным образом преобразила их Герцога. Он перестал быть беспутным скитальцем и, казалось, так заботился о своем маленьком государстве, что редко покидал его пределы; и было утешительно знать, что Герцог и его семья находятся в резиденции. Это напоминало о тех днях, когда был жив Герцог Вильгельм Благочестивый, хотя нынче трубач не возвещал с башни о трапезах дважды в день, да и дела в замке велись совсем иначе. Все офранцузилось, но, что ни говори, это означало элегантность, больший комфорт и более учтивые манеры; и жители Целле весьма счастливо приспосабливались к новым порядкам. Когда родилось дитя, начались празднования, к которым присоединились все, и очень скоро Госпожа Герцога уже ехала через город в своей карете, а с ней и маленькая девочка; матери нравилось слушать похвалы здоровью и красоте ребенка.

Она решила, что старый замок требует переделки; и Герцог, всегда готовый потакать ей, согласился. Это означало наем местных рабочих, и началась эпоха процветания. Все, кто приходил работать в замок, были очарованы Госпожой, которая, казалось, интересовалась ими и их укладом жизни; и хотя она постепенно меняла все так, что замок Целле стал походить на миниатюрный Версаль, а не на неуютный немецкий замок, люди были заинтересованы, а со временем и восхищены. Было приятно думать, что их замок, их Герцог и его Госпожа не похожи на других.

Было так приятно просто смотреть на нее в шелках и бархате; да и маленькая девочка, которая становилась все милее и очень походила на мать, была прелестным созданием. Герцог души не чаял в обеих, и было видно, что он едва выносит разлуку с ними. Как же это необычно, если вспомнить, что другие герцоги содержали любовниц и жили в состоянии расточительной грубости. Их Герцог был верным мужем — и его роман с очаровательной Элеонорой вызывал улыбки одобрения во всем княжестве.

Жители Целле наслаждались еще одним удовольствием, в котором было отказано другим. Элеонора открыла в замке театр и с помощью сестры Анжелики устроила так, что в Целле ставились пьесы и музыкальные представления — подобные тем, что играли перед Людовиком XIV. И допускались туда не только слуги замка, но и горожане.

Да, народ Целле был доволен положением дел в замке; Георгу Вильгельму простили его прежнее пренебрежение, и никто не забывал, что его исправлением они обязаны этой прелестной француженке.

За пять лет, прошедших с рождения Софии Доротеи, пока она постепенно завоевывала одобрение подданных мужа, Элеонора родила других детей, но они не выжили, и стало очевидно, что София Доротея останется единственным ребенком. Это неизбежно означало, что вся ее преданность была отдана этой девочке — а поскольку Георг Вильгельм следовал за Элеонорой во всем, он тоже обожал ребенка, доходя почти до идолопоклонства.

Был лишь один элемент несчастья в жизни Элеоноры; она знала, что так будет, и именно поэтому так долго сопротивлялась мольбам Георга Вильгельма. Как ни любили маленькую девочку, она была незаконнорожденной, и этот факт мог закрыть ей путь к блестящему браку, которого желала для нее Элеонора.

Когда они сидели на террасах или гуляли рука об руку по садам, это было постоянной темой их бесед. Снова и снова Георг Вильгельм корил себя за импульсивный поступок, когда он подписал отказ от своих прав; снова и снова Элеонора уверяла его, что он не должен винить себя.

— Сожаления бесполезны, — говорила она. — Мы должны планировать. К счастью, ты отдал не все; и теперь ты богаче любого из своих братьев. Деньги очень полезны, мой дорогой. Мы должны использовать их, чтобы купить лучшее для Софии Доротеи.

Родственник Георга Вильгельма, Антон Ульрих, герцог Вольфенбюттельский, написал им, что намерен нанести визит и везет с собой сына Августа Фридриха, которому исполнилось шестнадцать. Он полагал, что у них найдутся интересные темы для обсуждения.

— Это может означать лишь одно, — сказала Элеонора. — Он хочет помолвки между Августом Фридрихом и Софией Доротеей.

Георг Вильгельм согласился: если это так, то предложение превосходное, ибо Вольфенбюттели были старшей ветвью дома Брауншвейгов; и если герцог Антон Ульрих помышляет женить сына на их дочери, это может означать лишь то, что он игнорирует незаконнорожденность девочки.

— Ты согласишься? — спросил он.

— Это была бы отличная партия. Но я хочу, чтобы она была счастлива… как мы. Я никогда не пожелаю ей брака против воли, какой бы блестящей ни была партия.

Георг Вильгельм наклонился к ней и поцеловал. Слуги привыкли к этим жестам нежности; они считали их странными для немецкого Принца, но списывали на французское влияние, и в любом случае это были внешние признаки той гармонии, которую всем было выгодно поддерживать.

— Но, — продолжала Элеонора, — я рада, что Антон Ульрих намерен сделать это предложение. Мы рассмотрим его с удовольствием.

Он снисходительно рассмеялся. Как это похоже на Элеонору — которая по закону не имела никакого статуса, чья любимая дочь была незаконнорожденной, — говорить о рассмотрении предложения от немецкого герцога из старшей ветви семьи Брауншвейгов.

Во дворе послышался шум прибытия. Как она спокойна, как неспешна!

Когда появился Антон Ульрих, она встала поприветствовать его с грацией Королевы; и Антон Ульрих, который в данных обстоятельствах был готов обойтись без некоторых церемоний, обнаружил, что быстро возвращается к ним.

— Добро пожаловать в Целле, — произнесла Элеонора.

Антон Ульрих представил сына — приятного юношу, который был совершенно пленен прекрасной Элеонорой и не мог этого скрыть.

— Для нас честь, что вы навестили нас, — сказал Георг Вильгельм.

— Мы были так наслышаны о дворе, который вы здесь держите, что больше не могли оставаться в стороне.

«Это и впрямь маленький двор», — подумал Антон Ульрих. Банкет был не только великолепным, но и сервированным со вкусом.

Он заметил, что, хотя лакеи по-прежнему носили ливрею Целле — желтые чулки, синие камзолы, отороченные серым кружевом, и золотые или шелковые пуговицы в зависимости от ранга, — как во времена Вильгельма Благочестивого, выглядели они иначе. Он заподозрил, что ливреи могли пошить специально к этому визиту. Да, Георг Вильгельм Целльский — богатый человек; они должны как-то обойти вопрос с незаконнорожденностью дочери, ибо ребенок — бастард или нет — унаследует все это богатство, которому можно найти хорошее применение в Вольфенбюттеле. Более того, объединение княжеств всегда выгодно, и даже те владения, что остались у Георга Вильгельма, в союзе с их землями создадут весьма мощную силу.

Беседа за столом была изысканной, и хотя подавали немецкие блюда, были и другие — довольно загадочные, но куда более приятные на вид, чем зауэркраут, копченые колбаски и обычная красная капуста, имбирь и лук. Было вино — и французские вина тоже, — а также мутное пиво, которое так много пили в Германии.

После банкета состоялось театральное представление, в котором принимали участие Госпожа и ее сестра — а также очаровательная маленькая София Доротея. Не по годам развитый ребенок, отметил Антон Ульрих, какими и склонны быть дети, твердо уверенные, что в них души не чают.

— Превосходное развлечение, — сказал он. — Право, кузен, вы здесь, при дворе в Целле, настоящий маленький Король.

— Жизнь хороша, — признал Георг Вильгельм, — и другой мне не нужно.

Когда Антон Ульрих остался наедине с Георгом Вильгельмом и Элеонорой, он перешел к цели своего визита.

— Ваша дочь пока еще дитя, но вы пожелаете выдать ее замуж пораньше. Я подумал, мы могли бы обсудить преимущества союза между нашими детьми.

— Август Фридрих на десять лет старше Софии Доротеи, — заметила Элеонора.

— Сущий пустяк, моя дорогая кузина. Она смышленая и умна не по годам. Она созреет для раннего брака.

— Вы предлагаете нам рассмотреть преимущества, — продолжила Элеонора. — В этом нет ничего дурного.

Антон Ульрих взглянул на Георга Вильгельма. Неужто он позволяет жене управлять своими делами? Похоже, что так, ибо он кивал в знак согласия со всем, что говорила Элеонора.

— Мне было бы очень приятно видеть брак между нашими домами. Ваша дочь приобрела бы титул, и буду с вами откровенен, кузен, не сомневаюсь, что она принесет с собой хорошее приданое.

— Всё, что мы имеем, однажды станет ее, — торжественно подтвердил Георг Вильгельм.

— Что ж, тогда давайте обсудим эти вопросы.

Пока они говорили, на гладкой коже Элеоноры проступил румянец. Это могло означать лишь одно. Герцог Антон Ульрих не считает Софию Доротею незаконнорожденной, ведь по немецким законам принц из правящей семьи может жениться только на принцессе или графине.

Значит ли это, что так к Софии Доротее относятся во всей Германии? Значит ли это, что морганатический брак признается действительным?

Надежда была слишком смелой. Антону Ульриху нужно богатство, которое принесет София Доротея. Но помолвку нужно принять, решила Элеонора; и как можно скорее, ибо от этого зависит будущее Софии Доротеи.

Когда они остались одни в своей спальне, она заговорила с Георгом Вильгельмом о важности этого шага.

— Я полагаю, — сказала она, — что Антон Ульрих ожидает от нас каких-то действий по узакониванию нашей дочери. Август Фридрих не сможет жениться на ней, пока это не сделано. Думаю, он давал нам понять: к тому времени, как она достигнет брачного возраста, вопрос должен быть решен.

— Если бы только я не был таким глупцом… — вздохнул Георг Вильгельм, сидя на кровати и глядя на носки своих сапог.

Элеонора села рядом и просунула руку ему под локоть. Как часто она слышала от него эти слова! Он говорил искренне; но ситуация требовала большего, чем слова.

— Есть один человек, который, дай он только слово, сделал бы наш брак возможным.

— Ты имеешь в виду…

— Твоего брата Эрнста Августа.

— Но…

— Мы ничего у него не заберем. Мы могли бы даже заплатить за его согласие. Это должно его привлечь. Если он освободит тебя от обещания не жениться — это всё, о чем мы просим; и если он освободит тебя, ничто не будет стоять у нас на пути. Мы сможем пожениться, София Доротея будет узаконена… вот и всё, о чем мы просим.

— Думаешь, он согласится?

— Не сразу. Не сомневаюсь, ему придется дать большую взятку. Но твой брат Епископ весьма… доступен для подкупа.

— Ты предлагаешь мне поехать и поговорить с ним? Любовь моя, я намекал на это тысячу раз.

— Нет, давай пошлем канцлера Шютца. Он верный министр и станет хорошим послом. Пусть он прощупает твоего брата, и если мы потерпим неудачу…

— Да, — сказал он, — если мы потерпим неудачу… о, любовь моя, как я мог быть таким глупцом!

— Ты не был глупцом. Куда хуже было бы, если бы ты женился на Софии.

— Боже упаси.

— Насколько труднее было бы наше положение тогда. Нет, не кори себя, любовь моя. Что сделано, то сделано. Нас должно заботить будущее. И если этот план провалится, мы попробуем что-то иное. Даже если мне придется умолять самого Императора, я намерена добиться признания моей дочери твоей законной наследницей.

— Ты добьешься своего, любовь моя. Разве бывает иначе?

Элеонора была полна решимости, и вскоре после того, как Антон Ульрих уехал из Целле, заверенный, что София Доротея будет узаконена к моменту достижения брачного возраста и что богатство Георга Вильгельма, растущее с каждым годом, достанется ей, — уехал и Шютц, и путь его лежал в Оснабрюк.

***

София сидела со своими шестью фрейлинами, вышивая алтарный покров, ибо никогда не одобряла праздности. Одна из фрейлин читала вслух, пока они работали, так как София постановила: хотя пальцы заняты, ум тоже должен упражняться.

На самом деле она почти не слушала чтение, ибо мысли ее перескакивали с одного на другое. Не слишком ли велико жалованье в сто талеров, выплачиваемое этим фрейлинам? Счета по хозяйству, которые она проверяла лично, всегда повергали ее в шок. Камеристки, горничные и фрейлины… даже если взять лишь некоторых, обходились так дорого. А уж кавалеры двора — и того дороже. Это было заботой Эрнста Августа, но в одном они сходились: оба сетовали на дороговизну содержания двора. Однако, раз Георг вернулся в Целле и завел там свой элегантный офранцуженный двор, двор в Оснабрюке должен соответствовать определенному уровню.

Как указывала София Эрнсту Августу, совершенно ясно: Георг Вильгельм хочет, чтобы гости ехали в его замок и считали его главой дома. А поскольку они найдут Целле куда более величественным, чем Оснабрюк, то начнут вбивать себе в голову, что Целле — ведущий двор дома Брауншвейгов. Следовательно, Оснабрюк должен соперничать с Целле — а это дело затратное. Кравчие, камергеры, камер-юнкеры — и талеры тают на глазах.

Вдобавок расходы на детскую. За последние годы число обитателей этой важной части дома возросло. К Георгу Людвигу, которому теперь одиннадцать лет, и Фридриху Августу, десяти лет от роду, присоединились Максимилиан Вильгельм, которому сейчас пять, София Шарлотта трех лет и двухлетний Карл Филипп. Им всем нужны гувернеры, наставники, учителя фехтования, учителя танцев и пажи, а также слуги.

«Талеры, талеры, куда ни глянь», — думала София.

Она вздохнула и сказала:

— Достаточно.

Фрейлина, которая читала, поспешно закрыла книгу, и София, отложив рукоделие и дав знак другой фрейлине убрать его, оставила их и направилась в детскую.

Она несколько беспокоилась о своем старшем сыне. Умом он не был обделен, но до чего же непривлекателен. Его брат Фридрих Август был очарователен по сравнению с ним, и София втайне жалела, что старшим родился не он.

Она нашла Георга Людвига не за учебниками, а руководящим военной кампанией на столе в классной комнате — его брат Фридрих Август выступал в роли вражеского генерала. Маленьким Максу Вильгельму и Софии Шарлотте, очевидно, отвели другие роли в этой кампании, и, бедные крошки, похоже, вовсе не получали от этого удовольствия.

Фридрих Август вскочил на ноги, когда вошла мать, и отвесил придворный поклон, которому его обучили; но взгляд Софии был прикован к Георгу Людвигу, чье смуглое лицо слегка покраснело, когда он неуклюже поплелся к ней и неловко выказал почтение.

«Надо поговорить о нем с Платеном», — отметила она про себя.

— Где твой гувернер Платен? — спросила она.

Георг Людвиг покачал головой, давая понять, что не знает.

— Не смей качать головой передо мной, сударь. У тебя что, нет языка?

— Есть.

— Что есть? — потребовала ответа София.

— Язык.

— Разве тебе не следует использовать какой-нибудь титул, обращаясь ко мне?

— Да… мадам.

— Рада, что ты соизволил это сделать. Никогда не видела таких манер. И что это за игра, в которую вы играете?

— Я генерал, — пропищал Фридрих Август. — Видите ли, матушка, мои люди противостоят войскам Георга Людвига, но боюсь, он вывел свои силы на лучшую позицию.

— Жаль, что он не умеет маневрировать своими манерами с таким же искусством. — София громко рассмеялась. — Я хочу видеть Платена. Ступай, найди его и приведи в приемную. Я скоро там буду.

Фридрих Август удалился, и София с досадой посмотрела на старшего сына, который продолжал сверлить взглядом носки своих сапог.

— Георг Людвиг, — нетерпеливо бросила она, — почему ты стоишь столбом? Почему молчишь?

— А что вы хотите, чтобы я сказал? — пробормотал он.

К матери, таща за собой Карла Филиппа, подошла, нетвердо ступая, София Шарлотта; Макс Вильгельм с надеждой ждал своей доли внимания.

— Я хочу, чтобы ты сказал что-нибудь, что убедило бы нас: ты не такой уж законченный болван и грубиян, каким кажешься.

Она повернулась к Софии Шарлотте.

— Мама… — произнесла София; ее хорошенькое личико раскраснелось от волнения.

София подхватила ее на руки. Как она мила! И Карл Филипп тоже теребил ее за платье.

София села и усадила малышей к себе на колени, а Макс Вильгельм бочком подобрался ближе.

— Ну, сын мой, — сказала София, — а кем ты был в этой кампании?

— Я был генералом… маленьким.

— И ты покинул поле битвы?

Он потер пальцем мягкую ткань ее юбки и застенчиво улыбнулся ей снизу вверх.

— Возможно, это потому, что ты был всего лишь маленьким генералом, сын мой.

Макс Вильгельм пожал плечами и по-детски рассмеялся. София рассмеялась вместе с ним, и малыши присоединились к веселью.

Они были очаровательны, эти ее дети… все, кроме Георга Людвига, лишенного манер и изящества; он уже вернулся к столу и передвигал игрушечных солдатиков с такой сосредоточенностью, словно хотел показать, что они ему интереснее всего остального в комнате.

«Его бы выпороть», — с негодованием подумала София. Он был неотесан. Как же так вышло? Виноваты наставники и гувернеры. Но виноваты ли? Она уже говорила Эрнсту Августу, что начинает подозревать: из Георга Людвига никто ничего путного не сделает.

Когда он был младенцем, она говаривала, что любит его за то, что он такой уродливый. Может быть, для младенца быть уродливым и забавно, но когда ребенок вырастает в грубого, невоспитанного мальчика — это совсем другое дело.

Вернулся Фридрих Август и доложил, что их гувернер ожидает распоряжений герцогини и находится в приемной. София оставила детей и направилась к гувернеру.

Барон Франц Эрнст фон Платен был человеком мягким, но честолюбивым, полным решимости возвыситься при дворе. Получив должность гувернера детей правящего дома, он увидел в этом свой шанс. Будучи осторожным, он разбогател, и Эрнст Август был склонен благоволить ему.

— А, — сказала София, — вот и вы.

— К вашим услугам, мадам.

— Я хочу поговорить с вами очень серьезно о Георге Людвиге.

Платен напустил на себя мрачный вид.

— Вид у вас вполне соответствующий. Я нахожу его успехи крайне неудовлетворительными.

— Он не так плох, как кажется, мадам.

— Надеюсь, иначе мне впору отчаяться; но Принцу необходимо казаться лучше, чем он есть… а не хуже. Вы не согласны?

— Полностью согласен.

— И все же этот ваш ученик — грубиян, не имеющий понятия об элементарных хороших манерах.

— Мадам, он — Георг Людвиг. Если он решит вести себя определенным образом, он так и будет делать. Позвольте заметить: его познания в военной истории хороши; я уверен, что он обладает большой храбростью. Но есть предметы, которые ему неинтересны. И он отказывается блистать в светской беседе.

— Ему одиннадцать лет. Не думаю, что в его возрасте пристало устанавливать правила, что ему делать, а что нет.

— Он Принц, мадам. Он уже знает, чего хочет.

— Значит, ему придется узнать, не так ли, что принимать решения — не его дело?

— Он бывает очень упрям, — сказал Платен.

«И мстителен тоже, если ему перечат», — подумал он. Георг Людвиг годами помнил обиды, Платен был в этом уверен; и об этом стоило помнить, учитывая, что однажды он будет править вместо своего отца.

— Нужно что-то делать. Как его английский?

— Не могу сказать точно, мадам. Возможно, вы пожелаете поговорить с его наставником?

— Пожелаю, — сказала она.

— Тогда, мадам, если позволите, я узнаю и пришлю его к вам.

Радуясь возможности ускользнуть, Платен вышел и через несколько минут вернулся с Иоганном фон дем Буше, главным наставником принцев.

— Итак, — сказала София, — я спрашиваю, как продвигается мой старший сын в английском?

— Боюсь, никак, мадам.

— Никак! Но он должен говорить по-английски. Это почти его родной язык.

— У него нет способностей, мадам. Он сносно владеет другими языками, но английский ему, похоже, не дается.

— Он должен говорить по-английски. Будет позором, если он не сможет. Как вы знаете, он отчасти англичанин. Я желаю, чтобы он изучал не только английский язык, но и английскую историю, ибо это история моей семьи.

Мужчины переглянулись. Одержимость Софии Англией и англичанами была хорошо известна во дворце. Возможно, даже упрямый Георг Людвиг знал об этом, и именно поэтому закрывал свой разум для всего английского… и особенно для языка.

— Что ж, проследите, чтобы он выучил английский. И мне крайне отвратительна его неуклюжесть. Если хотите сохранить свои места, научите его хотя бы кланяться и двигаться с некоторой грацией. Возможно, однажды ему придется поехать в Англию, и мне будет невыразимо стыдно, если мои родственники увидят сына таким, какой он сейчас. Скажу вам так: мой кузен, Король Англии, — один из самых обаятельных мужчин в мире. Его манеры безупречны… и всегда были таковы. Я бы хотела, чтобы мой сын был как мой кузен.

— В вопросе манер? — пробормотал Иоганн фон дем Буше с дерзостью, заставившей Платена вздрогнуть.

Право же, ему следовало бы быть осторожнее, если он хочет сохранить свое место. Упоминать о вопиющей безнравственности Карла II в присутствии его кузины Софии было небезопасно.

София сочла нужным не заметить этой оплошности.

— Займитесь этим, — сказала она.

Затем она оставила их и направилась к мужу, ибо вопрос о неудачном характере сына тяжким грузом лежал у нее на душе.

Эрнст Август спал после плотного обеда; приблизившись, она почувствовала исходящий от его одежды и тела запах зауэркраута.

— Эрнст Август, — сказала она, — проснись. Я встревожена.

Он вздрогнул и удивленно посмотрел на нее.

— Дорогая, вряд ли сейчас подходящее время…

— Ты был очень занят, когда я хотела поговорить с тобой раньше.

Это был намек на его нынешнюю интрижку с Эстер, одной из горничных Софии. Она была слегка раздражена, желая, чтобы в своих амурных делах он выбирал кого-то рангом повыше.

— Ну, что тебя беспокоит?

— Георг Людвиг беспокоит меня, и тебя он тоже должен беспокоить.

— Что-то случилось? Я думал, он здоров.

— Здоровья у него хоть отбавляй — беда в том, что он невежа. Его манеры отвратительны; в английском он не делает успехов; он волочит ноги, как идиот; он разевает рот и заикается… Иными словами, он олух, неотесанный чурбан… и с этим надо что-то делать.

— Что?

— Возможно, его стоит отправить за границу, в Гран-тур.

— Что ж, это возможно. Полагаю, ты думаешь отправить его в Англию.

— В Англию! — вскричала София. — Я сгорела бы со стыда. К моему собственному народу… такого олуха! Ты же знаешь Карла с его изысканными манерами!

— Я слышал, он превосходно проявляет себя в спальне.

— Он Король, и ему нужны развлечения. Он не единственный, кто тратит много времени и сил в этой комнате.

Эрнст Август умолк. Он дивился ее терпимости. В его глазах это была одна из ее величайших добродетелей. Но злоупотреблять ею он не хотел.

София продолжала:

— Георг Людвиг еще не готов ехать в Англию, но я надеюсь, со временем будет. Похоже, жена моего кузена Карла бесплодна, и потомства от нее он не получит.

— Вне брачного ложа он преуспевает весьма неплохо. Ха-ха.

— Что доказывает: вина не в нем. Мы не бесплодная семья. Интересно, вспоминает ли он когда-нибудь, что я была ему обещана? Это дало бы ему пищу для размышлений при взгляде на мою детскую.

Она была несколько уязвлена тем, что Карл не попросил её руки, и, несмотря на гордость своим родством с ним, таила некоторую обиду. Да, она была гордой женщиной. Эрнст Август был рад обнаружить её уязвимость.

— Он кажется довольно беспечным, и у него есть брат.

— Да, — сказала София, — с двумя дочерьми. Кто знает, одна из них может подойти Георгу Людвигу.

— Это бы тебя восхитило! Английская жена для Георга Людвига!

— А приходило ли тебе в голову, что если одна из этих девиц станет Королевой, это может означать корону Англии для Георга Людвига?

— Ты слишком высоко метишь в своих амбициях, София.

— В этом и суть амбиций, мой дорогой муж. Я хочу, чтобы Георг Людвиг был готов… если фортуна улыбнется ему. Его грубые манеры глубоко меня шокируют. Нужно что-то делать. Думаю, как только это удастся устроить, он и Фридрих Август должны отправиться в путешествие по Европе. Не в Англию… нет, нет… Он должен исправиться, прежде чем ехать туда. Но, возможно, Италия… Франция… Что скажешь?

— Думаю, ты права, как и всегда. Если бы денег было побольше, если бы они были чуточку старше…

— Значит, вопрос стоит рассмотреть?

— Несомненно.

Пока они обсуждали возможности, которые это может открыть для их сыновей, прибыл гонец и сообщил, что Шютц, посол герцога Георга Вильгельма, прибыл в Оснабрюк.

Эрнст Август редко видел Софию в таком гневе, как в тот момент, когда Шютц изложил свое дело.

— Господин канцлер, — сказала она, — я уверена, мой муж герцог охотно покажет вам документы, подписанные вашим господином, в которых он клянется никогда не жениться.

— Мне известно о существовании таких документов, мадам, но мой господин просит о вашем снисхождении.

Эрнст Август вставил:

— Но освободить его от клятв невозможно. Даже если бы я сделал это, ему все равно пришлось бы отвечать перед своей совестью.

— Мой господин в ладу со своей совестью, милорд герцог. Его главная забота — ваша помощь в этом деле.

София кивнула мужу, и тот произнес:

— То, о чем вы просите, совершенно невозможно.

— Мы удивлены, герр Шютц, — добавила София, — что вы позволили себе стать передатчиком такой просьбы.

— Мадам, я следую своему долгу, который состоит в том, чтобы наилучшим образом служить моему господину.

— Советуя ему нарушить клятвы!

— Все, о чем он просит, — это признать его брак законным, а дочь — узаконенной.

— Все, о чем он просит — это нарушить священную клятву! — вскричала София. — И мы с мужем единодушны в этом: ответ — нет.

Шютц вернулся в Целле, чтобы доложить: надеяться на помощь из Оснабрюка бесполезно, ибо и герцог Эрнст Август, и герцогиня София твердо решили сделать все, чтобы помешать браку.

— Что ж, — сказала Элеонора, — по крайней мере, мы знаем, чего ожидать. По правде говоря, я очень быстро поняла, что София — враг. Она так и не простила тебе, что ты передал ее Эрнсту Августу, а мне — что я завоевала любовь, которую ты не мог дать ей.

— Значит, — вздохнул Георг Вильгельм, — бороться бесполезно.

— Тут я не могу согласиться, — возразила Элеонора. — Борьба только начинается.

— Но если Эрнст Август не освободит меня…

— Мы обратимся выше Эрнста Августа.

— Ты имеешь в виду?..

— Императора.

— Элеонора!

— Почему нет? Какой от этого вред? Уверена, он отнесется с сочувствием, если я точно изложу суть дела. В любом случае, я намерена поступить именно так.

— Дорогая моя, ты очень решительная женщина.

— Мне приходится быть такой. Я должна думать о будущем моей дочери.

К удивлению Георга Вильгельма, Элеонора получила ответ на свое письмо от Императора Леопольда.

Он понимает, писал он, и сочувствует; и то, о чем она просит, отнюдь не невозможно. Однако он очень занят. Ему грозят войны, которые должны быть его главной заботой. Ему приходится сражаться с турками и с Королем Франции — которому, как он знал, у Элеоноры, хоть она и француженка, нет причин быть благодарной. Он был уверен, что муж Элеоноры будет так же рад помочь ему, как он был бы рад помочь Элеоноре, будь у него такая возможность. Разумеется, сперва он должен уладить свои неотложные дела. Он нуждается в людях и оружии. Если герцог Целльский сможет помочь ему, он может быть уверен, что Император сделает все, что в его силах, чтобы отплатить за такую услугу.

Когда Элеонора прочла письмо, у нее перехватило дыхание от удивления. Письмо к Императору было дерзким жестом отчаявшейся женщины, и она не смела надеяться на такой ответ.

Что ж, вот он. Георг Вильгельм сперва должен послать людей на помощь Императору, а затем будет рассмотрена награда.

Она побежала к Георгу Вильгельму, который прочел письмо в изумлении.

Затем он посмотрел на Элеонору, и глаза его сияли гордостью.

— Ты удивительная женщина, — сказал он.

— И ты сделаешь это?

— Дорогая моя, Император может заключить с тобой сделку; будь уверена, я сделаю все… просто все, что в моих силах… о чем ты меня попросишь. Леопольд получит свои войска.

«Это был первый шаг, — подумала Элеонора. — И я сделаю остальные шаги к победе так же твердо».

София из Оснабрюка объявила открытую войну, более не притворяясь подругой Элеоноры.

Она винила Эрнста Августа за то, что он не заключил еще более жесткую сделку, когда у него был шанс. Ему следовало лишить Георга Вильгельма не только права на брак и части поместий, но и всего имущества.

Ибо приходилось смотреть в лицо печальной правде: Георг Вильгельм был намного богаче их, и хотя он содержал свой офранцуженный двор, у него не было полной детской, требующей дорогостоящего содержания.

Все, что у них было, — это их боготворимая, избалованная София Доротея.

— Должно быть, она избалованная дрянь! — кипятилась София. — И если у Элеоноры больше не будет детей, эта девчонка станет очень богатой, унаследовав всё, что у них есть.

И не довольствуясь тем, чтобы сделать ее богатейшей наследницей, Элеонора пыталась даровать ей еще и законнорожденность. Неудивительно, что Антон Ульрих облизывался. София готова была поклясться, что он проклинает тот факт, что прелестная крошка еще не в том возрасте, чтобы ее можно было тут же прибрать к рукам.

София написала своей племяннице, Елизавете Шарлотте, которая, выйдя замуж за брата Людовика XIV, стала теперь герцогиней Орлеанской. Та знала Элеонору, когда жила при французском дворе, и, будучи по натуре злобной и вредной, с радостью писала о ней Софии, выдумывая скандалы, чего, казалось, и желала ее тетка.

Эти письма часто курсировали между ними, и предметом их была Элеонора. Они давали выход своей ненависти, называя ее «этим куском мяса», «этим комком грязи» и замечая, как скандально то, что она пытается устроить свое положение при дворе немецкого принца — пусть даже и незначительного.

«Лучше расскажи мне все, что знаешь об этой женщине, — писала София, — ибо догадываешься ли ты, что она пытается сделать? Она пытается узаконить свой брак с моим глупым деверем, чтобы ее маленькая ублюдина получила титул и заключила блестящий брак. Мы обязаны перед нашим домом, перед нашей кровью предотвратить это».

Елизавета Шарлотта, не находя достаточно скандалов, чтобы насытить свой скабрезный и вечно алчущий ум, была не прочь их выдумать. Как София думает, каковы были обязанности Элеоноры в доме Принцессы Тарентской? Что Принцесса Тарентская делала в Бреде? Любой, кто жил в ее доме, автоматически прощался с репутацией. Знала ли об этом София? Елизавета Шарлотта могла бы рассказать истории об одном паже при дворе Людовика XIV. Элеонора сделала все, что знала — а знала она немало, — чтобы женить его на себе; она, конечно, потерпела неудачу и теперь, несомненно, рада этому, поскольку ей удалось одурачить герцога Целльского. А в доме Принцессы Тарентской — каковы были отношения между мужем Принцессы и этим комком грязи?

С наслаждением София читала эти письма Эрнсту Августу, который им не верил.

— Веришь ты им или нет, мы должны сделать все возможное, чтобы другие поверили.

— Думаешь, получится? Достаточно лишь взглянуть на нее, чтобы понять: она совершенно неспособна на подобные поступки… не только ради добродетели, но и ради собственного достоинства, которое у нее очень велико.

— Что ж, посмотрим.

Когда слухи достигли Целле, Элеонора знала, откуда дует ветер. И всё же она была огорчена, и чтобы выказать ей величайшее доверие, Георг Вильгельм решил купить еще поместий, которые, находясь за пределами его наследных владений, он был бы волен завещать кому пожелает. Их он оставит Элеоноре. Но прежде чем совершить покупку, необходимо было получить согласие Эрнста Августа на сделку.

Георгу Вильгельму было грустно видеть перемену в брате. Нанеся визит, чтобы сообщить о своих желаниях, он напомнил ему о старых днях, когда они вместе странствовали по Европе.

— Помилуй, брат, — сказал он, — тогда ты сделал бы для меня всё на свете.

— Тогда, — ответил Эрнст Август, — у нас не было никаких забот. И если я изменился, то изменился и ты. Раньше ты был искателем приключений, готовым на всё… а теперь стал тихим, старым женатым человеком.

— Ну, у меня есть обязанности.

— И у меня, брат, тоже.

— Я не думал, что ты когда-нибудь станешь таким жестким.

— А я не думал, что ты когда-нибудь станешь таким степенным.

— Это лишь показывает, что делают с нами обстоятельства. Так вот, насчет Вильгельмсбурга…

— Ты предлагаешь купить остров, чтобы завещать его мадам фон Харбург.

— Такова моя мысль.

— Это очень богатый и плодородный остров.

— Потому я и желаю его приобрести.

— Если эта сделка состоится, мне понадобится небольшая… комиссия. Я иду на огромную уступку, соглашаясь на покупку… а мне нужно содержать большую семью, Георг Вильгельм.

Георг Вильгельм вздохнул.

Да. Эрнст Август определенно изменился.

Приобретя остров, Георг Вильгельм занялся составлением родословной для своей Элеоноры. Он послал за французским генеалогом и предложил ему высокую плату, если тот сможет доказать, что Элеонора происходит от королей Франции. Это было сделано мастерски и предано огласке.

Увидев это, София громко расхохоталась и тут же отослала копию герцогине Орлеанской, которая позаботилась о том, чтобы дело стало предметом великой потехи при французском дворе. В ответ Герцогиня принялась составлять генеалогическое древо для своего повара, доказывая, как она заявила, что тот происходит от Карла Смелого. Элеонора понимала, что они с Георгом Вильгельмом выставили себя в довольно глупом свете, но пропасть между дворами Оснабрюка и Целле стала шире, чем когда-либо.

Элеонора и София перестали встречаться, если только это не было абсолютно необходимо, и тогда их поведение по отношению друг к другу было ледяным.

Шло время после неофициальной помолвки Софии Доротеи с сыном Антона Ульриха, но решимость Элеоноры не слабела.

В конце концов она добьется согласия Императора на узаконивание ее брака и рождения дочери.

Чтобы гарантировать это, Георг Вильгельм лично повел отряд своих людей сражаться под знаменами Императора, когда стало ясно, что такова воля Леопольда.

Элеонора терпела одиночество без него; даже это, думала она, стоит того ради Софии Доротеи.