Принцесса Целльская

ИСКУШЕНИЕ КЁНИГСМАРКА

София Доротея отпустила всех прислуживающих дам, за исключением Элеоноры фон Кнезебек. Волнение последних недель теперь окрасилось тревогой, и она хотела поговорить об этом.

Элеонора фон Кнезебек сидела на табурете, обхватив колени руками, и восторженно смотрела перед собой.

— Он был так красив сегодня вечером. Несомненно, он самый красивый мужчина в Ганновере.

— И, скорее всего, он это знает, — парировала София Доротея.

— Он был бы глупцом, если бы не знал, а разве вы хотели бы иметь в любовниках глупца?

— Любовник! Не произноси это слово. — София Доротея оглянулась через плечо. — Откуда нам знать, кто подслушивает?

Элеонора фыркнула, выражая презрение к этому предположению.

— Все в Ганновере слишком заняты собственными делами, чтобы беспокоиться о наших.

— Хотела бы я быть в этом уверена.

— А если бы были… вы бы сказали «да» Кёнигсмарку?

— Да… чему?

— О, полноте, Ваше Высочество скромничает. Он влюблен в вас… а вы…

— Ты говоришь чепуху, — сказала София Доротея.

— Почему же чепуха — наслаждаться жизнью, когда другие вокруг вас делают это столь откровенно?

— Я дала брачные клятвы Георгу Людвигу.

— А он — вам. Но он о них не помнит, так что…

— Элеонора фон Кнезебек! Ты забываешь, с кем говоришь.

Элеонора вскочила, упала на колени у ног Софии Доротеи, взяла ее руку и поцеловала.

— Ваше Высочество, — прошептала она, поднимая глаза в притворной мольбе.

— Встань и не дури, — сказала София Доротея со смехом.

Они вместе росли, как же можно принимать ее всерьез, если она пытается играть высокомерную принцессу? Но Кнезебек и вправду слишком много болтает; и ей было страшно. Страшно самой себя?

Она вдруг села и произнесла печальным голосом:

— Я не была счастлива с тех пор, как мне исполнилось шестнадцать.

Элеонора фон Кнезебек кивнула.

— А сейчас? — спросила она.

— Я всё ещё замужем за Георгом Людвигом.

— Вы должны наслаждаться жизнью, как он. Вы могли бы снова стать счастливой. Почему нет? Разве вы должны запереть себя… смотреть на него и эту женщину, Шуленбург…

— Тише.

— А почему? Самый красивый мужчина в Ганновере влюблен в вас. Почему вы должны отворачиваться от него ради этого…

— Ты однажды попадешь в беду, Элеонора фон Кнезебек, если не будешь следить за своим языком. Я Кронпринцесса Ганноверская. У меня сын и дочь. Он может иметь сколько угодно любовниц. Говорят, это неважно. Но если я заведу любовника, какой будет скандал! Они усомнятся в отцовстве ребенка, который может стать наследником Ганновера.

— У вас есть наследник Ганновера, и никто не может усомниться в его происхождении.

— Если я заведу любовника, под подозрение попадет происхождение всех моих детей. Они скажут: «Если она грешит сейчас, почему не раньше?»

— Они не посмеют.

— Ты толкаешь меня завести любовника? Ты порочная женщина, Кнезебек.

— Я гордая женщина, и я ненавижу видеть, как с вами обращаются. Знаете ли вы, что с тех пор, как Кёнигсмарк приехал в Ганновер, вы стали другой… моложе… красивее? Удивляюсь, что не все это замечают.

— Я не должна видеться с ним. Это слишком опасно. Я должна дать ему понять, что между нами не может быть ничего, кроме дружбы.

— Вы будете отрицать правду.

София Доротея легонько подтолкнула подругу.

— Я понимаю тебя. Ты хочешь быть посредницей, носить записки между нами, устраивать тайные встречи, жить в опасности и страхе разоблачения. Тебе бы это понравилось, Кнезебек. Тебе скучно, и ты жаждешь острых ощущений. Что ж, ты их не получишь за этот счет.

Элеонора фон Кнезебек опустила глаза, но губы ее улыбались. Она не была так уверена.

В своем жилище Кёнигсмарк думал о Софии Доротее и не мог удержаться, чтобы не поговорить о ней со своим секретарем Хильдебрандом.

— Как странно, Хильдебранд, что ее здесь не ценят. Когда я вижу Кронпринца с этой глупой на вид девицей, я задаюсь вопросом, уж не слеп ли он. Наверняка, так и есть.

— У него нет ваших тонких чувств, господин Граф.

— И подумать только, что они выдали ее за него. Я знал ее, Хильдебранд, когда она была ребенком… изящным сказочным ребенком. Я никогда не забывал ее.

— Нет, милорд.

— Хильдебранд, ты выглядишь обеспокоенным.

— Будут неприятности, милорд. Жена Кронпринца…

— Это другое, Хильдебранд. Здесь нечто большее, чем просто занятия любовью.

Он замолчал. Ему хотелось спасти ее от несчастной жизни, сделать ее веселой, радующейся жизни.

Но Хильдебранд, конечно, был прав. Это не обычная интрижка, в которую вступают с легким сердцем. Карл Юхан всегда говорил, что любовь, чтобы приносить радость, должна быть легкой. «Никогда не привязывайся слишком сильно, брат. Вкушай радости, а не горести любви».

Карл Юхан был прав. Возможно, ему стоит уехать.

В тот вечер после ужина он был там, чтобы ухаживать за ней в большом зале. Она выглядела такой сияющей, что, несомненно, все должны были заметить перемену в ней; он видел ее до того, как она увидела его, когда он только приехал. Красивая, грациозная, но апатичная. Теперь апатия исчезла, и для проницательного взгляда это могло быть многозначительно. Когда она подняла на него глаза, он понял, что волнует ее так же, как она его.

В такие моменты он был готов на безрассудные поступки. Он думал о том, чтобы увезти ее далеко от Ганновера. В Саксонию? Во Францию? Он не заглядывал дальше первых волнующих дней. И стоит ли ему бояться вялого Георга Людвига? Это были безумные мечты. У нее были дети, и когда она говорила о них, он чувствовал, что они значат для нее.

Это была глупая мечта. Здесь, в большом зале, он понимал это. Возможна лишь тайная любовная связь — записки, тайно переданные Принцессе, секретные встречи; постоянный страх разоблачения.

Они танцевали, и у нее появилась возможность поговорить с ним.

— Я люблю вас, — сказал он ей, — и готов отдать за вас жизнь.

— Думаю, за нами наблюдают, — ответила она.

— Что нам делать?

— Вы должны покинуть Ганновер. Быстро… быстро…

Она перевела дыхание, произнося это, и он понял, как глубоко она взволнована.

— Я не могу оставить вас… сейчас.

— Остаться — значит… катастрофа.

— Если бы вы ответили мне хотя бы малой толикой той преданности, что я предлагаю вам, мне была бы безразлична любая катастрофа.

Сказано как безрассудный влюбленный! Но она грустно улыбнулась.

— Вы должны уехать, — повторила она.

— Я никогда не смог бы оставить вас, — твердо ответил он.

Но она покачала головой. Затем танец закончился, и он не мог больше надеяться на приватный разговор.

Чувства, которые они пробуждали друг в друге, невозможно было держать под контролем. Каждый раз, входя в большой зал, каждый раз, гуляя в саду, она искала его взглядом. И он всегда был неподалеку… вечно ища возможности оказаться рядом с ней.

Элеонора фон Кнезебек говорила себе, что ждать осталось недолго. Они станут любовниками, и это правильно, что София Доротея насладится хоть немного счастьем, что она отплатит мужу хоть в какой-то мере за всю ту боль и унижения, которыми он осыпал ее. Друзья Кёнигсмарка советовали ему быть осторожным, но какой галантный влюбленный был когда-либо осторожен?

Друзьям Кёнигсмарка показалось, что сама судьба решила вмешаться и спасти его от беды, когда пришли новости о смерти его дяди, графа Отто Вильгельма, в Италии. Присутствие молодого графа Кёнигсмарка требовалось там.

Он уехал, и напряжение спало.

Без него София Доротея чувствовала себя опустошенной, хотя и сознавала лучше других, что опасность миновала.

Жизнь без него стала в тысячу раз невыносимее. Правда, исчез страх перед тем, какое безрассудство может овладеть ими обоими; но как же она жаждала возвращения этого страха. Без Кёнигсмарка жизнь была скучной, тоскливой и не стоила того, чтобы жить. Единственной надеждой на счастье оставались дети.

Она подолгу не вставала с постели, совершала прогулки в карете, и часто дети сопровождали ее. В них была вся ее радость; она много читала, занималась тонким рукоделием ради удовольствия и грубым — ради долга; а после ужина игнорировала Георга Людвига с его друзьями, Клару фон Платен с ее свитой, и проводила время в окружении своего маленького двора, время от времени играя в карты или танцуя.

В этот маленький двор приходили ее девери. Они всегда питали к ней симпатию, а так как Георга Людвига они не любили, завидовали ему и жили в постоянном страхе, что после смерти отца их скромное наследство достанется ему, то были его естественными врагами. Но из-за того, что он был груб и неотесан, из-за того, что он предпочитал вялую и пухлую Эрменгарду фон Шуленбург изящной и очаровательной Софии Доротее, они невзлюбили его пуще прежнего.

Карл, в частности, был к ней очень привязан и совершенно ясно давал понять, что он на ее стороне. Он был обаятелен и весел; даже герцогиня София была им очарована и втайне признавала его своим любимым сыном. Ей было даже приятно, что он защищает Софию Доротею; Георг Людвиг был олухом, и она от души жалела, что первенцем родился не Карл.

Карл часто приходил в покои Софии Доротеи в сопровождении одного из братьев и их друзей. Там они обсуждали свежие сплетни и развлекали Софию Доротею.

Спустя несколько месяцев после отъезда Кёнигсмарка Карл вошел, сияя от возбуждения.

— Какая новость! — воскликнул он. — Мой и ваш друг вернулся в Ганновер.

— Друг? — медленно переспросила София Доротея.

— Граф Кёнигсмарк.

У Софии Доротеи закружилась голова; она знала, что на ее лице застыла улыбка.

— Он прибыл сегодня. И первым делом спросил о вас. Здоровы ли вы? — вот что он хотел знать.

— Это любезно с его стороны. — Ее голос звучал словно издалека, будто принадлежал кому-то другому.

— Он умолял меня представить его вам сегодня вечером. Позволите?

Она молчала.

— Только не говорите, что вы его забыли?

— Нет… нет. Я его не забыла. Да, прошу вас, приведите его. Я… я буду рада его видеть.

Рада! Какое странно мягкое слово для выражения ее чувств. Она уже снова чувствовала себя живой. Ненависть к Ганноверу, разочарование в Целле — все это теперь казалось неважным.

Вот он — шанс снова почувствовать себя живой.

Зачем отказываться? Почему София Доротея не может найти хоть какую-то радость в жизни?

По приглашению Эрнста Августа в Ганновер прибыл Георг Вильгельм. Братья тепло обнялись; оба наслаждались встречами. Эрнст Август — потому что мог поздравить себя с тем, что он, младший, теперь главенствует; а Георг Вильгельм — потому что всегда питал сентиментальную привязанность к брату, который в юности обожал его. Им было хорошо вместе, потому что Эрнст Август глубоко осознавал перемену в их отношениях, а Георг Вильгельм либо не замечал ее, либо намеренно закрывал на это глаза.

Эрнст Август устроил так, чтобы они остались наедине, но с сожалением подумал, что Клара быстро узнает причину этой встречи. У нее повсюду были шпионы; да и сам он был несдержан, когда дело касалось ее. Она умела выведывать у него секреты, когда он был в полудреме. Что ж, давняя любовница неизбежно должна быть доверенным лицом мужчины. Так было и с самим Великим Монархом; а поскольку каждый Принц в Европе брал пример с хозяина Версаля, чего еще можно было ожидать?

— Ну, дорогой брат, мне отрадно тебя видеть.

— С годами ты становишься все энергичнее, Эрнст Август.

— О, ты, дружище, слишком легко живешь в своем уютном замке. Пора мне пробудить в тебе честолюбие. Надеюсь, твоя Герцогиня здорова?

Лицо Георга Вильгельма выразило легкое беспокойство.

— Она тревожится о нашей дочери.

— Вы избаловали ребенка — ты и твоя Герцогиня. Жаль, что она у вас только одна. Она остепенится. Не сомневаюсь, скоро мы услышим, что на подходе еще один малыш.

— Бедное дитя. Не хотелось бы мне думать, что она несчастна.

— Остепенится, не бойся. Я присматриваю за ней. Я очень люблю твою дочь… теперь и мою дочь, Георг Вильгельм. Как хорошо, что мы устроили этот брак. И это подводит меня к главному. Теперь мы должны поддержать Императора, и если мы это сделаем, он выкажет нам должную признательность.

Георг Вильгельм кивнул, усаживаясь в приготовленное для него кресло, и посмотрел на брата. Как все изменилось по сравнению с прежними временами, когда он, бывало, говорил: «Я еду в Италию!», а Эрнст Август умолял взять его с собой и с широко раскрытыми глазами слушал о приключениях старшего брата. Теперь же Георг Вильгельм ловил каждое слово Эрнста Августа.

— Людовик должен быть побежден. Император Леопольд никогда не простит ему вторжения в Пфальц и разрушения Гейдельберга и Мангейма.

— И мы не должны, — возразил Георг Вильгельм. — Уверен, герцогиня София никогда не забудет, что они сделали с ее семьей.

Эрнст Август скрыл нетерпение. Георг Вильгельм был сентиментален. Неужели он еще не усвоил, что мудрые правители вступают в войну не ради чувств, а ради материальной выгоды; и Эрнст Август решил, что поддержкой Императора Леопольда можно добиться большего, чем оставаясь в стороне от конфликта, и именно по этой причине он пригласил брата в Ганновер.

Он сказал:

— Император очень жаждет нашей помощи.

— Мы так малы по сравнению с ним, французами и всеми союзниками.

— Малы, но стратегически важны, мой дорогой брат. Да и так ли мы малы? Ганновер и Целле, вместе взятые, могут заявить о себе.

— Значит, мы должны быть вместе.

— Разумеется. Теперь, когда мой сын женился на твоей дочери, мы ближе, чем когда-либо. Наши солдаты отличились в бою, и Леопольд хочет, чтобы мы подали пример другим малым германским государствам. Если мы вступим, они последуют за нами. Если останемся в стороне, они поступят так же. Моя жена твердо намерена присоединиться к союзникам. Ты знаешь почему.

— Она хочет быть на стороне Вильгельма Оранского. Мы знаем о ее любви к англичанам.

— Она не упускает из виду и свои выгоды. Если мы поддержим Вильгельма, она попросит его сделать все возможное, чтобы принять Акт о престолонаследии, который лишит сына Якова прав на трон. Ты знаешь, что это значит.

Георг Вильгельм кивнул.

— Но маловероятно, что и у Вильгельма с Марией, и у Анны не будет детей.

— Эта вероятность не так уж мала. София узнает все возможное о здоровье этой троицы, и оно неважное. После Анны — при условии, что Вильгельм сдержит обещание и проведет акт об исключении Стюарта, — София может стать Королевой Англии. Ты понимаешь, что это значит, Георг Вильгельм. Твоя дочь — через брак с Георгом Людвигом — со временем может стать Королевой Англии. Немного отличается от герцогини маленького немецкого государства, а?

Георг Вильгельм согласился. Глаза его засияли от удовольствия. Это оправдывало все. Что значило небольшое несчастье в начале, когда все могло обернуться столь славно. Он почувствовал большее утешение, чем когда-либо с того сентябрьского утра.

— И не только это; ты знаешь, как я всегда хотел получить Курфюршество для Ганновера. Если мы предоставим войска Императору, я вижу, какие выгоды нас ждут.

— В любом случае, — сказал Георг Вильгельм, — для нас естественно быть на стороне Императора.

Эрнст Август улыбнулся. Георг Вильгельм никогда не изменится.

— Заметь, — продолжал Эрнст Август, — Курфюршество будет нелегко получить. В Германской Империи уже есть восемь курфюрстов, и Императору придется воспользоваться своей особой прерогативой, чтобы создать еще одно курфюршество. Впрочем, он сделает это, если получит за это достаточно хорошую цену. Я вел с ним переписку, и мы высказали наши желания совершенно откровенно. Мы не можем позволить себе недопонимания в таком вопросе.

— В самом деле, мы бы не смогли.

Славный брат! Было так приятно слышать, как он повторяет то, что от него ожидалось.

— Мы не только должны поддержать Императора против Людовика и турок в Морее, но ему нужны и деньги.

— Сколько?

— Ежегодная выплата в пятьсот тысяч талеров.

Георг Вильгельм присвистнул. Затем сказал:

— Что ж, мы сможем это сделать… вместе.

«Вместе? — подумал Эрнст Август. — Бóльшую часть придется взять с Целле». Но почему бы и нет? У Георга Вильгельма были деньги, и это была инвестиция в будущее процветание дома Брауншвейг-Люнебург.

— Ему также требуется войско в девять тысяч человек.

— А что взамен этих уступок?

— О, об этом не беспокойся. Я настоял на твердом обещании. Курфюршество — не немедленно, но определенно, и как только оно может быть удобно пожаловано. И Оранский обещал сделать все, что в его силах, чтобы включить Софию в линию престолонаследия. Ну что, брат, хорошая это сделка? И разве ты не в восторге от того, что выдал дочь за моего сына?

— Я вижу, — ответил Георг Вильгельм, — что она заключила наилучшую из возможных партий. И что меня радует, так это то, что мы снова сблизились.

Эрнст Август встал и обнял брата за плечи. Георг Вильгельм был утешен.

Как он и предполагал, Эрнст Август рассказал Кларе о том, что происходит.

— Курфюршество, — сказала она. — Это порадует моего господина.

— Я всегда этого хотел, — признался Эрнст Август. — Я шел к этому годами.

— Это мне хорошо известно. И если бы не твой брат, ты не был бы так близок к цели. Клянусь, он предоставляет бóльшую часть этих пятисот тысяч талеров — и многие солдаты придут из Целле.

— А почему бы и нет?

— Согласна. Пусть платит. Какая удача, что мы устроили этот брак с Целле.

— Это был гениальный ход.

— Надеюсь, ты помнишь, кто так много сделал для его осуществления.

Эрнст Август рассмеялся.

— Я никогда не отрицал, что Платены сыграли свою роль.

— Ты получил свою награду.

— Ты намекаешь, что они не получили своей?

— Барон! — фыркнула она. — Это не слишком звучный титул.

— А как насчет Графа?

— Очаровательно.

— И это сделает тебя счастливой?

— Попробуй. Клянусь, ты будешь доволен своей счастливой Графиней.

Эрнсту Августу требовались блестящие командиры, чтобы вести его людей, и его сыновья, Карл и Максимилиан, обратили его внимание на графа Кёнигсмарка.

Эрнст Август уже заметил Графа, который наделал немало шума в Ганновере. Прежде всего, после смерти дяди, Отто Вильгельма, он слыл одним из богатейших людей Европы и не делал из этого тайны, судя по тому, с каким размахом жил.

По-видимому, он намеревался пробыть в Ганновере некоторое время, ибо купил себе дом недалеко от Альте Пале и завел там хозяйство такой пышности, что о нем говорила вся округа. Он нанял двадцать девять домашних слуг; а когда отправлялся в путь, пусть даже недалекий, ехал в кавалькаде из пятидесяти лошадей и мулов. Столь многочисленная свита, прислуживающая одному молодому человеку, несомненно привлекала внимание. Более того, он был поразительно красив и роскошно одет. Он привез с собой гардероб, который собрал не только в Саксонии, но и во Франции.

Эрнст Август слышал от младших сыновей, что Кёнигсмарк — самый интересный молодой человек при дворе. Поэтому он попросил представить его.

Молодой человек явился во всем блеске: камзол из оленьей кожи, расшитый серебряной нитью, великолепный шелковый жилет; но еще более поразительной, чем его элегантность, была его красивая внешность. Он был молод, с ясным взором и чистой кожей, и, как предположил Эрнст Август, примерно одного возраста с его Георгом Людвигом. Но какой контраст! Конечно, Георг Людвиг был хорошим солдатом, а солдаты полезнее стране, чем денди; но в осанке этого молодого человека было нечто, подсказывающее, что он не фат. Элегантная красота была дарована ему природой, и он был бы глупцом, если бы ею пренебрег.

Юный Карл был явно очень впечатлен им.

Эрнст Август задал несколько вопросов о Саксонии и других европейских дворах и с интересом обнаружил, что граф Кёнигсмарк путешествовал так же много, как и он сам. Кёнигсмарк не был дураком; он понравился Эрнсту Августу.

— Что скажете, Граф, — спросил он, — если я предложу вам чин полковника в моей Гвардии?

— Я выразил бы глубокую благодарность, Ваше Высочество, и заверил бы вас в своем желании служить вам верой и правдой.

— Тогда он ваш. Но должен сказать вам вот что: великих денежных наград не ждите. Здесь мы расцениваем такой пост как честь.

— Я так его и расцениваю, — ответил Кёнигсмарк. — Что же до денег… у меня достаточно средств для моих нужд, и я не забочусь о том, сколько должны платить солдату.

— Значит, вы тот человек, что мне нужен.

Граф Кёнигсмарк ликовал. Теперь он мог приходить и уходить из дворца, когда ему вздумается. Никто не станет допрашивать полковника ганноверской Гвардии Герцога. Это означало, что он сможет видеть Софию Доротею чаще, и ему не придется ждать, пока кто-то из ее деверей проводит его в ее покои.

Он был в восторге. Это приблизило его к женщине, которую он жаждал сделать своей возлюбленной.

Наконец София Доротея была счастлива. Каждый день она видела Кёнигсмарка, и он не оставлял у нее сомнений в своих чувствах. Как полковник Гвардии, он имел свободный доступ во дворец, но остаться наедине им было невозможно, хотя иногда, когда он был на службе в садах, она выходила на прогулку, и они наслаждались возможностью видеть друг друга.

Принц Карл знал, что они влюблены друг в друга; он восхищался ими обоими, а поскольку ненавидел своего брата, то не видел причин, почему бы его невестке и красивому Графу не наслаждаться обществом друг друга. Всякий раз, навещая Софию Доротею, он просил Кёнигсмарка сопровождать его, и так в ее покоях собирался маленький тесный круг. Максимилиан — сам немного влюбленный в Софию Доротею — тоже приходил; и даже самый младший из сыновей Эрнста Августа, Эрнст, которому было лет пятнадцать или шестнадцать и который испытывал огромное восхищение перед Кёнигсмарком, часто присоединялся к ним. Элеонора фон Кнезебек была в восторге от перемены в своей госпоже и от того, что с приездом Графа в Ганновер их жизнь вырвалась из серых будней, поэтому, когда Кёнигсмарк намекнул, что хотел бы посылать письма Софии Доротее и получать от нее ответы, именно Элеонора фон Кнезебек заверила их, что они могут доверить ей доставку этих записок в нужные руки.

Как приятно, думала София Доротея, знать, что ты любима — и таким галантным джентльменом, как Кёнигсмарк! Некоторое время она довольствовалась тем, что плыла по течению в мечтательном романтическом настроении, в мире вздохов о невозможном и надежд, которые, как она верила в глубине души, никогда не смогут осуществиться.

Кёнигсмарк был пылок. Он уверял ее, что любит ее так, как никогда прежде не любил; он не только говорил ей это, но и писал в записках, которые приносила ей взволнованная Кнезебек.

Жизнь обрела для нее новый смысл — но ее мечты никогда не могли сбыться.

Будь что будет; она должна пожить немного в своем мире грёз.

Георг Вильгельм привез свою Герцогиню в Ганновер, когда предстояли обсуждения с братом того, как удовлетворить требования Императора Леопольда. Это дало герцогине Элеоноре шанс побыть с дочерью и внуками, и хотя она ненавидела посещать Ганновер, где знала, что герцогиня София, по крайней мере, ей не рада, она была счастлива возможности увидеть дочь.

Она была в восторге, заметив перемену в Софии Доротее, и ее страхи улеглись. Возможно, говорила она себе, она ошибалась, а Георг Вильгельм был прав.

София Доротея приветствовала ее тепло; дети были очаровательны; а поскольку дочь не выказывала желания говорить о Георге Людвиге и своем браке, Элеонора не задавала вопросов и утешала себя мыслью, что дети возмещают всё то счастье, которого София Доротея лишена с мужем.

Предстоял грандиозный бал, и Элеонора отправилась в покои дочери, чтобы посмотреть, как женщины одевают ее. Как она была очаровательна. И как сияла. Не могла она так выглядеть и быть по-настоящему несчастной. На ней должен был быть белый атлас, который так подходил к ее темной красоте.

— И цветы, Маман, — объяснила она. — Живые цветы в волосах и никаких драгоценностей.

— Никаких драгоценностей! Тогда ты наверняка будешь единственной дамой на балу без них.

— Графиня фон Платен наденет достаточно, чтобы возместить мое отсутствие оных, — со смехом сказала София Доротея.

Когда ее дочь вошла в большой зал, герцогиня Элеонора ощутила огромную гордость; она взглянула на Георга Вильгельма и увидела, что глаза его подернулись влагой. Значит, он тоже был тронут.

Там была и графиня фон Платен. Вульгарно ослепительная в своих богатых красных одеждах, с щеками, накрашенными так же ярко, как алые складки ее юбок; ее великолепная шея и плечи были открыты, грудь — наполовину обнажена и, как и предсказывала София Доротея, сверкала бриллиантами.

С возвышения, где она сидела с Эрнстом Августом, герцогиней Софией и их почетными гостями, Элеонора наблюдала за пьесой, которую давали в их честь, а затем, после ужина, в бальном зале увидела, как дочь открывает бал с отцом. Георг Вильгельм был все еще красив, а София Доротея, конечно же, очаровательна. Как мудро было надеть простой белый наряд, живые цветы — своим шармом и красотой она выделялась среди всех.

Герцогиня София наклонилась вперед и коснулась руки Элеоноры.

— Ваша дочь сегодня хорошо выглядит.

— Хорошо и счастливо, — ответила Элеонора.

Герцогиня София улыбнулась с легким превосходством. Девушка вызывала у нее меньше недовольства, чем прежде. Она, безусловно, красива и держится с достоинством; она станет хорошей Королевой Англии, когда настанет тот славный день, а герцогиня София была уверена, что он настанет. Сейчас она думала о том, что в Англии принят Акт о престолонаследии, и это исключает восшествие на престол любого католика, что означало: со смертью Анны Дом Стюартов прервется. При условии, конечно, что ни у Анны, ни у Марии не будет детей — и герцогиня София каждую ночь горячо молилась, чтобы так и случилось, — настанет черед Ганноверцев. София видела, как въезжает в Лондон, город, который она никогда не видела, но о котором думала как о Доме; София — Королева Англии.

Танец закончился; бал был открыт. Элеонора, которая не танцевала, а, подобно Эрнсту Августу и герцогине Софии, наблюдала со стороны, увидела, как ее дочь танцует менуэт с очень красивым мужчиной в костюме из розового атласа, отделанного серебряной тканью. Он был высок, весьма элегантен, и он в своем великолепии, и София Доротея в своем простом белом атласе и живых цветах были самой выдающейся парой в бальном зале. Клара фон Платен, при всем своем роскошном платье и сверкающих драгоценностях, не могла с ними соперничать.

— Кто танцует с Софией Доротеей? — спросила она у герцогини Софии.

— О, это молодой шведский граф, недавно прибывший ко двору. Эрнст Август доволен им и дал ему место в своей Гвардии. Кёнигсмарк. Граф Кёнигсмарк.

Множество глаз было устремлено на эту элегантную и очаровательнейшую пару. И одной из тех, кто не мог отвести от них взгляда, была Клара фон Платен.

Кёнигсмарк проводил Софию к возвышению, где сидела монаршая семья. Он сжал ее руку на прощание; он хотел бы сидеть с ней, быть рядом весь вечер. Но он лучше нее понимал, что за ними следят.

София Доротея заняла место рядом с родителями, и Кёнигсмарк, низко поклонившись собравшимся на помосте, отвернулся. В этот момент паж коснулся его руки.

— Графиня фон Платен желает перемолвиться с вами словечком, господин Граф.

Кёнигсмарк склонил голову в знак согласия, и даже поднимая глаза, он чувствовал на себе пристальный взгляд блестящих глаз Клары; он направился к ней.

— Для меня честь, — сказал он, — что вы, моя дорогая Графиня, желаете говорить со мной.

Ее чувственность была очевидна ему, ценителю, коим он являлся. Он прекрасно знал, что она опасная женщина, но понимал, почему Эрнст Август не мог без нее обойтись. Она, должно быть, будоражила, как приворотное зелье, и от нее было так же трудно отказаться, как от дурмана. Пока они стояли там, улыбаясь, каждый осознавал, что сулит тело другого. При любых иных обстоятельствах Клара немедленно выбрала бы его в любовники, а он сказал бы себе, что мимо такой женщины нельзя проходить.

— Я хотела сделать комплимент вашим танцам, — сказала Клара. — Вы знали, что все смотрят на вас. Они не могли иначе.

— Если так, то лишь потому, что мне посчастливилось танцевать с прекрасной Принцессой.

Она слегка подалась к нему, и он почувствовал ее сильный запах, когда она легонько коснулась его руки.

— Я смотрела именно на вас.

— Вы очень добры, Графиня.

— Добра... к тем, кто мне нравится.

В ее глазах был смех; в них было приглашение. «Какой глупый юноша, — говорила она ему без слов, — тратить время на глупенькую маленькую Принцессу, когда все усилия пошли прахом — я знаю это, ибо у меня повсюду шпионы, и они бы донесли, если бы было иначе, — когда все это время рядом ждет опытная женщина с сотней наслаждений, о которых ты — хоть я и знаю, что ты искушен — еще даже не мечтал».

— Как мне отблагодарить вас? — пробормотал он.

— Для начала вы можете потанцевать со мной.

Заиграла музыка, он взял ее за руку, и когда в танце она приблизилась к нему, он ощутил ее сладострастное тело, увидел огромные сверкающие глаза, чувственные губы. Проходя мимо возвышения, он даже не заметил Софию Доротею; он чувствовал себя так, словно несется вниз с горы, и возбуждение было столь велико, что он не остановился бы, даже если бы мог.

Танец закончился, он оставил ее, и как только она перестала быть рядом, он посмеялся над собой. Она опасная женщина, и какая чувственная! Она глубоко взволновала его; и главным образом, сказал он себе, тем, что напомнила ему о Принцессе. Он любил Софию Доротею; он никогда никого не будет любить так, как ее; но что делать мужчине? Продолжать жить в этой неудовлетворенности? Он не мог жить романтическими мечтами, даже если она могла. Он хотел чего-то более осязаемого.

Он будет умолять ее; он заставит ее понять, что должен стать ее любовником на деле. Почему нет? Вокруг все предаются утехам с полным самозабвением. Почему они должны быть единственными влюбленными при ганноверском дворе, которые вынуждены вести себя с такой неестественной сдержанностью?

Он должен поговорить с Софией Доротеей; он повернулся к помосту, но его схватили за руку, и, обернувшись, он увидел рядом принца Карла.

— Ты не можешь снова танцевать с моей невесткой сегодня вечером, Граф, — сказал Карл.

— Но...

— Мой дорогой друг — ты в своем розовом с серебром, она с этими цветами в волосах... ты производил такое впечатление. Все заметили. Ты не можешь повторить это — иначе пойдут разговоры. Одного раза было достаточно — но то, как ты смотрел на нее, было немного опасно. Нет, ради репутации Софии Доротеи не подходи больше к возвышению сегодня.

Он почувствовал себя опустошенным. Он устал от уловок. Он покинул бал рано и отправился домой, в свой особняк, находившийся неподалеку от дворца.

В своей комнате он мерил шагами пол, думая о прошедшем вечере. Именно Клара фон Платен пробудила эти мысли о неудовлетворенности. Она своим очарованием и невысказанными обещаниями заставила его понять, чего он лишен.

— Так не может продолжаться, — сказал он вслух; и долго стоял у окна, глядя на темные улицы.

У двери появился один из пажей.

— Посланник из дворца, господин Граф.

«София Доротея! — подумал он. — Письмо». Она чувствовала то же, что и он. Она умоляет его прийти. Самое время.

— Впусти его, — приказал он.

Когда скрывающий фигуру плащ был сброшен, посланником оказалась женщина.

— Вы пришли от... — начал он.

— Моя госпожа желает говорить с вами. Пойдете ли вы со мной безотлагательно?

— Я готов. Ваша госпожа...

— Графиня фон Платен ждет вас.

У него перехватило дыхание. Он не ожидал вызова так скоро... вообще не ожидал вызова. Возможно, это не означало того, чего он боялся... на что надеялся... означало. И все же...

Он колебался, ибо не мог изгнать из памяти образ прекрасного лица Софии Доротеи, её темных волос, украшенных цветами, её чистого белого платья, столь очаровательного, столь прекрасного...

Но это был вызов от графини фон Платен; и он не мог оставить его без внимания.

Он не знал точно, чего ожидал, но впоследствии случившееся казалось неизбежным.

Она была в своих покоях... одна; облачена в алый халат того же цвета, что и платье, в котором она была на балу. Волосы рассыпались по плечам, лицо было ярко накрашено.

— Граф Кёнигсмарк, — сказала она. — Я знала, что вы придете.

— Вызову графини фон Платен...

— ...нельзя не подчиниться, — добавила она.

Она протянула к нему руки, и в этот миг халат, на котором не было застежек, распахнулся, обнажив ее нагое тело.

Она смеялась над ним; он услышал и свой собственный смех. Теперь пути назад не было... даже если бы он того желал.

Было раннее утро, когда граф Кёнигсмарк покинул покои графини фон Платен.

София Доротея постоянно находилась в обществе родителей, а граф Кёнигсмарк — в обществе графини фон Платен. Весь двор перешептывался о новой связи Клары, но если слухи и доходили до ушей Эрнста Августа, он молчал. Его заботило главным образом выполнение требований Леопольда и получение Курфюршества.

Кёнигсмарк страдал от приступов вины, сменявшихся возбуждением; у него никогда не было такой любовницы, как Клара. Его мучили угрызения совести при мысли о содеянном, и часто он клялся, что больше никогда не увидится с Кларой; но потом она приходила и дразнила его, и эти встречи всегда заканчивались одинаково. Она приглашала его в Монплезир; она наслаждалась жизнью, как редко когда прежде. Она удовлетворяла свои огромные сексуальные аппетиты и в то же время унижала врага и обогащалась, ибо следила за тем, чтобы Кёнигсмарк садился за ее карточные столы и проигрывал. Почему бы и нет? У него было огромное состояние, и она с радостью брала свою долю. Так она и поступала, и за удачным вечером следовали ночи, полные удовлетворения.

Будь Клара романтичной натурой, она сказала бы себе, что влюблена в Кёнигсмарка. Когда он уходил от нее ранним утром, она лежала в постели, спрашивая себя, что же именно доставляет ей такое наслаждение: его мужская сила? Его красивое тело? Его ненасытная чувственность, под стать её собственной? Или тот факт, что в него влюблена София Доротея. В любом случае, эта ситуация льстила ее чувствам и отвечала ее характеру; чего еще она могла желать?

Иногда ее колол страх, что ни один другой мужчина больше не сможет удовлетворить ее после Кёнигсмарка. Это приносило с собой чувство тревоги, потому что каждую ночь она ощущала в нем это раскаяние; она знала, что даже в ее спальне он думал о Софии Доротее, и что каждую ночь приходилось вести битву, чтобы заставить его забыть о романтической привязанности к этой пресной маленькой дурочке, которая хотела видеть его своим возлюбленным, но боялась принять его.

Редко когда жизнь была столь забавной, столь интересной и столь полной триумфа для Клары. Затем она начала немного удивляться самой себе. Было правдой, что другие мужчины ее не привлекали, а ее желание к Кёнигсмарку перерастало в одержимость. В любое время дня он был в ее мыслях; а ночи, когда его не было рядом, становились невыносимы. Две эмоции начали управлять жизнью Клары: страсть к Кёнигсмарку и ревнивая ненависть к Софии Доротее.

София Доротея, разумеется, узнала об измене возлюбленного. Редко она чувствовала себя такой опустошенной. Она была жертвой жестокого брака; а теперь мужчина, которого она любила, странствующий рыцарь, доказал свою никчемность, став любовником ее злейшего врага.

Кёнигсмарк писал ей записки, которые она игнорировала. «Неужто он держит меня за полную дуру?» — вопрошала она Элеонору фон Кнезебек. Неужели он думал, что может открыто обманывать ее и что она настолько ослеплена им, что стерпит подобное поведение?

— Я не хочу его больше видеть! — заявила она.

Фройляйн фон Кнезебек напоминала переполошившуюся курицу. Это было так весело. Так волнительно. Так опасно! И теперь все кончено. Она понимала, что Кёнигсмарк, в конце концов, мужчина, и от него нельзя ожидать, что он удовольствуется романтическими грезами о том, что могло бы быть, но чего никогда не было. Она пыталась объяснить это Софии Доротее.

— Не оправдывай его! — бушевала София Доротея. — И из всех людей это должна была быть именно эта женщина... это мерзкое, вульгарное создание.

Элеонора пробормотала, что мужчины есть мужчины, и бесполезно пытаться это изменить.

Она со вздохами входила в покои госпожи.

— Я видела сегодня Кёнигсмарка. Он выглядит таким несчастным.

— Несомненно, ревнует свою любовницу. Возможно, он уже обнаружил, что не он один пользуется ее благосклонностью.

— Он передал мне записку для вас.

— Тогда ты была дурой, что принесла ее, и лучше бы тебе немедленно бросить ее в огонь.

Элеонора фон Кнезебек и не подумала так поступить. Она положила письмо на стол и удалилась, зная, что, как только она уйдет, София Доротея схватит его.

И, наконец, она согласилась увидеться с ним. Элеонора фон Кнезебек безрассудно привела его в её покои, и когда София Доротея посмотрела на него — более привлекательного в своем унижении и страдании, чем когда-либо в своем высокомерии и верности, — ей захотелось простить ему всё, если он только пообещает бросить Клару.

Но она была горда и глубоко уязвлена.

— Зачем, — потребовала она ответа, — вы хотели меня видеть?

— Чтобы сказать вам, как я несчастен.

— Почему? Ваша любовница была вам неверна?

— Это было словно дурной сон.

— Дурной и непреодолимый! — вскричала она.

Ей нужно было злиться, иначе она разрыдалась бы; она сказала бы ему, как рада его видеть, что хочет вернуться к прежним отношениям... что приняла бы что угодно, лишь бы вернуть их.

Поэтому она взвинтила свой гнев.

— Мне совершенно противно, — сказала она. — Значит, вы присоединились к конюхам и пажам, которые обеспечивают этой женщине ночные развлечения! И не только конюхи и пажи, разумеется. Благородные Графы пополняют свиту ее любовников.

— Вы правы, что браните меня. Я заслуживаю всего, что вы говорите. Но теперь, когда я с вами, я в полной мере понимаю, как сильно люблю вас. Я не мог выразить свои чувства. Я был в отчаянии... буквально обезумел от неудовлетворенности, так что не ведал, что творил. Вы должны поверить мне, моя Принцесса. Я больше никогда не увижусь с графиней фон Платен. Я буду верен вам и только вам, пока жив. По правде говоря, я пошел к ней в первую очередь потому, что верил, будто должен стать ее другом, чтобы помочь вам.

— Вы отлично выказали мне свою дружбу! — презрительно вставила София Доротея, но она была в слезах.

Он обнял ее.

— Моя драгоценная... моя Принцесса...

— Я верила в вас, — всхлипнула она. — Я бы доверилась вам.

— Вы можете мне доверять. Я больше никогда не увижу эту женщину. Клянусь вам.

Дверь отворилась, и в покои вошел принц Карл.

— Вы безумцы! — сказал он. — Я слышал ваши голоса в соседней комнате. Вы понимаете, что найдутся и другие, кто мог услышать?

Он переводил взгляд с одного на другого.

— Я знаю о ваших чувствах друг к другу, но вам нужно быть осторожными.

— Такими же осторожными, как другие... как Клара фон Платен, например? — спросила София Доротея.

— Она не мать наследника Ганновера, — ответил принц Карл. — Послушайте меня, вы ведете себя глупо, оба. Я вам сочувствую, я понимаю вас, я ваш друг. Именно поэтому прошу вас поберечься. Если до ушей Эрнста Августа дойдет, что вы любовники, вас, Кёнигсмарк, изгонят из Ганновера. Что до тебя, София Доротея, твоя репутация будет запятнана. Возникнут сомнения, является ли юный Георг Август сыном твоего мужа. Разве ты не понимаешь?

— Я всегда это понимала, — заявила София Доротея, — и я никогда не была неверна своему мужу.

Принц Карл вздохнул.

— Кто поверит тебе... услышав то, что только что услышал я! И, — продолжил он, — почем нам знать, кто еще мог услышать? Клара фон Платен ухватится за любую возможность погубить тебя.

— Но не Графа, — с горечью произнесла София Доротея.

— Возможно, за это нам стоит быть благодарными. Идем со мной, Кёнигсмарк. Тебе не следует оставаться здесь наедине с моей невесткой.

Кёнигсмарк посмотрел на Софию Доротею, и она больше не могла скрывать своих истинных чувств. Он взял ее руки и поцеловал их. Карл отвернулся и уставился на дверь.

— Я прощен? — прошептал Кёнигсмарк. — Скажите, что да, и мы найдем путь к счастью.

София Доротея кивнула, и, расставаясь, оба ощутили мрачное удовлетворение.

Принц Карл сказал:

— Ты глупец, Кёнигсмарк.

— Я влюблен в Принцессу.

— И потому ты идешь в ее покои и ведешь себя так, что любой шпион у любой замочной скважины может услышать твои слова, и это в то время, когда ты крутишь роман с самой ревнивой и мстительной женщиной при дворе, которая по совместительству злейший враг моей невестки.

— Согласен с тобой. Я глупец.

— И нужно немедленно браться за ум. Сейчас ты можешь сделать только одно, Кёнигсмарк. Покинь Ганновер. Поезжай со мной в Морею.

— Ты едешь в Морею!

— Я только что получил приказ от отца готовиться. Я должен возглавить кампанию против турок. Это часть его соглашения с Императором Леопольдом.

— Но в Морею!

— Я прошу тебя сменить одну опасность на другую. Ты солдат, Кёнигсмарк, но я полагаю, что здесь ты в не меньшей опасности, чем будешь в Морее.

Морея! Военная авантюра. Это всегда его привлекало. Но оставить Софию Доротею именно сейчас, когда он убедил ее простить его!

— Ну так что? — спросил Карл; и когда Кёнигсмарк не ответил, добавил: — Подумай об этом.

Герцогиня София послала за Кёнигсмарком.

«Значит, нас подслушали, — подумал он. — Слухи дошли до ушей Герцогини, и меня вот-вот изгонят из Ганновера». Он подумал о французском дворе, о саксонском. Они куда блистательнее ганноверского, но он будет далеко от Софии Доротеи.

Теперь, увидев ее снова, он недоумевал, как мог временно поддаться чарам Клары фон Платен. Она стара — ей уже все сорок; она опытна в том, что так яростно влекло его; но увидев свежую юность и красоту Софии Доротеи, он понял, что любит ее, и проклинал себя за эту оплошность.

Никогда больше его не заманить в спальню этой старой ведьмы. Он собирался сделать Софию Доротею счастливой. Он даже не терял надежды стать ее любовником на деле. Она хотела его так же, как и он ее; он почувствовал это при их последней встрече; и единственное, что сделала интрижка с Кларой — это заставила ее осознать это.

Будет неловко, если он задержится здесь надолго. Клара не из тех, кто легко отпускает. Ему было не по себе, но перед ним стояла насущная проблема. Ему предстояло предстать перед герцогиней Софией, которая, весьма вероятно, прикажет ему уехать.

Он нашел Герцогиню подавленной, что случалось с ней редко; однако ее приветствие было почти теплым.

— Мой дорогой Граф, прошу, садитесь.

Он повиновался, и она одарила его дружеской улыбкой, которая заставила его насторожиться. С такой женщиной, как герцогиня София, никогда нельзя быть до конца уверенным в ее намерениях.

— Вы друг моего сына Карла?

Это застало его врасплох, но, овладев собой, он заверил ее, что так и есть.

— Вы старше его, и, полагаю, питаете к нему привязанность.

— Истинно так, — подтвердил Кёнигсмарк.

— Его отец отправляет его в Морею. Мне неспокойно. Он еще молод, и хотя наш долг — сражаться в битвах, я хотела бы знать, что рядом с ним есть надежный друг. Мне доставило бы удовольствие, если бы вы вызвались поехать с ним.

Сердце Кёнигсмарка забилось чуть быстрее. Он поднял глаза на лицо Герцогини и попытался прочесть ее мысли. Все знали, что она души не чает в Карле, и тот факт, что по натуре она не была склонна к слепой любви, лишь подчеркивал глубину ее чувств к этому любимому сыну. Но, с другой стороны, что ей известно о придворных интригах? Знает ли она о его связи с Кларой и о том, что он одновременно увлечен принцессой Софией Доротеей? Предупреждает ли она его, чтобы он убирался из Ганновера? Но какое ей дело до того, в какие неприятности он ввязывается? Нет, он видел на ее лице неподдельную тревогу за сына.

Что он мог ей ответить? Она была женщиной, привыкшей к повиновению.

Он был достаточно опытен, чтобы понимать: в ближайшие недели ему будет очень трудно избегать Клары фон Платен. Насколько проще уехать из Ганновера на время. Когда он вернется, она, несомненно, найдет себе любовника, который поглотит ее внимание так же, как когда-то он.

Это был способ разрешить щекотливую ситуацию.

— Раз Ваше Высочество просит меня об этом, я с радостью исполню вашу волю.

— Благодарю вас, граф Кёнигсмарк, — сказала герцогиня София.

Вскоре после этой беседы принц Карл отбыл в Морею, и с ним отправился граф Кёнигсмарк.