Принцесса Целльская

МАЛЕНЬКИЙ СКАНДАЛ

София Доротея проснулась рано и с наслаждением потянулась в постели. Стояло золотое сентябрьское утро — день ее рождения.

Неделями в замке звучал приглушенный шепот; родители переглядывались при упоминании определенных вещей, и она знала, что они готовят приятные сюрпризы к этому дню. Слуги важно суетились; из кухонь доносились волнующие ароматы; и горожане выкрикивали поздравления, когда она выезжала на прогулку с отцом или матерью — казалось, даже они разделяли общее веселье.

Это было утешительно, это было восхитительно — по правде говоря, быть Софией Доротеей Целльской было самым большим счастьем на свете.

Ее мать была самой красивой женщиной в мире; отец — самым снисходительным из отцов; а она — их обожаемым и единственным ребенком. Иногда она жалела, что у нее нет братьев и сестер, но будь они у нее, она, конечно, утратила бы толику своей значимости. Стоило ли оно того? Это был один из вопросов мира Софии Доротеи. Случались моменты, когда в доме воцарялась тишина; когда ей казалось, что может появиться братик или сестренка; но все это ничем не кончалось, и вот она здесь — царит безраздельно — маленькая Королева Целле, как ее называли в городе.

Весь день в замке будут развлечения. Все должны знать, какой сегодня важный день. День, когда празднуется рождение Софии Доротеи.

София Доротея рассмеялась; она посмотрела на каминную полку, поддерживаемую четырьмя купидонами; когда она была совсем маленькой, то верила, что они и вправду держат ее; она лежала в постели и ждала, когда они пошевелятся, гадая, рухнет ли полка на пол. Маман объяснила, что купидоны приносят любовь. В замке определенно царила любовь. Они так нежно любили друг друга — Папа, Маман и София Доротея. Никогда еще не было такой любви, как у них, — так говорила Маман; и благодаря ей они будут счастливы во веки веков.

— Во веки веков, — пропела София Доротея.

Она выскользнула из кровати в алькове и прошлепала через комнату, через открытую дверь в классную. Ее покои состояли из трех комнат, переходящих одна в другую: спальни, классной и гостиной. В классной были два больших окна, и она любила, стоя на коленях, смотреть на липы и ров. Ров нужен для их безопасности, говорила Маман, безопасности от злых дяди и тети из Оснабрюка, которые их не любят.

Софии Доротее нравилось дрожать при мысли о злых дяде и тете из Оснабрюка; это придавало настоящий смысл безопасности Целле и делало любовь родителей еще драгоценнее.

Сегодня будет бал; она знала это по приготовлениям в бальном зале. Возможно, за рвом, в деревянных домах города, люди просыпаются и говорят: «Знаете, какой сегодня день? Седьмой день рождения Софии Доротеи, маленькой Королевы Целле».

Они наденут свои лучшие одежды и придут в замок, а она будет с Папой и Маман, и все будут улыбаться и выкрикивать поздравления по-немецки. Ей больше нравился французский, потому что на нем она всегда говорила с Маман, когда они были одни; но, конечно, иногда нужно говорить и по-немецки.

Голоса снаружи. Еще слишком рано. Но дверь отворилась, и вошла Маман с охапкой свертков, а за ней Папа, у которого руки были заняты так же.

Они вошли в покои.

— Так она уже встала!

Она спряталась за шторы, а потом выскочила на них. Они бросили свертки на кровать, и Маман подхватила ее на руки.

— С днем рождения, моя дорогая.

— С днем рождения, моя дорогая Маман, — ответила София Доротея; ведь Маман говорила, что они всегда будут делить все — радости и печали, так что это был и ее день рождения тоже.

Элеоноре пришлось сдерживать чувства, глядя на ребенка, который с каждым днем становился все прекраснее. Ее волосы были черными, глаза — большими и сияющими; лицо — идеальный овал, кожа такая гладкая и свежая; но дело было не только в этом — грация, шарм, изящество, которые, как уверяла себя Элеонора, были целиком французскими.

Она любила это дитя так неистово, что ее привязанность к Георгу Вильгельму казалась почти незначительной в сравнении с этим чувством.

— Я тоже здесь, — сказал Георг Вильгельм. — С днем рождения, моя дорогая.

— Спасибо, Папа.

Она очень любила его, но не делила с ним все так, как с Маман. Любить больше всех можно только одного.

— А почему ты не в постели? — спросил Георг Вильгельм с притворной строгостью.

— Я хотела взглянуть на утро дня рождения.

Они рассмеялись и сели на кровать, открывая подарки.

Вечером был бал в честь праздника, и София Доротея должна была открыть его со своим партнером.

Она помнила все па, которым учил ее танцмейстер, наблюдавший сейчас с опаской; но ему не стоило волноваться. Она любила танцевать.

Ее партнером был высокий мальчик — самый красивый мальчик, какого она когда-либо видела, решила она.

Он легко держал ее руку, и глаза его улыбались. Она была рада, что он ее партнер.

Остальные тоже вступали в круг — Папа танцевал с Маман; и тетя Анжелика с мужем, графом де Рёйссом. София Доротея не слишком любила тетю Анжелику; та была не так красива, как Маман, и склонна немного обижаться на всю ту преданность, которой осыпали ее юную племянницу. София Доротея слышала, как тетя Анжелика называла ее une enfant gâtée — избалованным ребенком.

Она не была избалована. Маман так не считала — и Папа тоже, — а София Доротея была уверена, что они знают гораздо лучше тети Анжелики. Интересно, подумал ли так ее кавалер.

— А ты? — спросила она, забыв, что произнесла свои мысли вслух.

— Я не совсем расслышал…

— Ты думаешь, я избалованный ребенок?

— Я знаю тебя недостаточно хорошо, но надеюсь исправить это. Если нет, в чем я уверен, то это потому, что у тебя слишком добрый нрав и ты слишком разумна; а если да — что ж, значит, это вина других.

Смех Софии Доротеи прозвенел колокольчиком.

— Какие смешные вещи ты говоришь.

— Я рад, что они тебя забавляют.

— Ты не живешь в Целле?

— Я поживу здесь некоторое время.

— Что значит «время»?

— Год… два… может быть, три.

— Это я называю «жить в Целле». Я рада.

— Почему?

— Потому что ты мне нравишься. Ты всегда будешь танцевать со мной, когда будет бал.

— Спасибо.

— Я хорошо танцую?

— Просто превосходно.

— Кто ты, кроме того, что танцор?

— Солдат.

— Ты приехал сюда сражаться?

— Учиться сражаться и… другим вещам.

— Почему?

— О, потому что в благородных домах есть обычай воспитывать сыновей вдали от дома.

— Значит, ты будешь жить здесь? Ты будешь мне как брат.

Она склонила голову набок и улыбнулась ему. Еще один человек, который будет ее любить, баловать? Она была довольна.

— Это самый счастливый день рождения в моей жизни, — объявила она.

Танец закончился, и она должна была подвести партнера к матери; ей хотелось, чтобы Элеонора знала, как она счастлива.

— Но сперва, — сказала она, — я должна узнать твое имя, ведь как я скажу маме, кто ты, если сама не знаю?

— Кёнигсмарк, — ответил он. — Филипп Кристоф Кёнигсмарк.

— Идем, — сказала она и вложила свою руку в его. — Я покажу тебя маме.

Элеонора искала ее, и девочка крикнула:

— Маман, смотри. Это мой новый друг.

Дни стали более захватывающими. Едва проснувшись, София Доротея бежала к окну, чтобы посмотреть, нет ли в замковом парке Филиппа Кёнигсмарка. Если он был там, то махал ей рукой. Они вместе ездили верхом; он рассказывал ей о Швеции, и было интересно слушать о странах, отличных от Франции, о которой так часто говорила мать, и Италии, постоянно всплывавшей в беседах отца.

Филипп рассказывал ей о великом роде Кёнигсмарков и о том, как они прославились по всей Европе в качестве великих воинов.

Жизнь стала куда интереснее с того седьмого дня рождения, когда она впервые встретила Филиппа.

Именно Анжелика была виновницей того, что случилось. София Доротея не знала об этом, иначе ее неприязнь к тетке переросла бы в ненависть.

Однажды Анжелика пришла в покои сестры и сказала:

— Элеонора, я хотела бы поговорить с тобой наедине.

Элеонора с удивлением посмотрела на сестру и спросила, что ее тревожит.

— София Доротея, — ответила Анжелика.

Элеонора побледнела.

— Что ты имеешь в виду?

— О, не расстраивайся. Она здорова… возможно, даже слишком. Несколько минут назад я прошла мимо нее в конюшне, она была с этим мальчишкой Кёнигсмарком. Именно это заставило меня решить, что я должна поговорить с тобой.

— О чем ты говоришь, Анжелика?

— Приходило ли тебе в голову, что София Доротея развита не по годам, а Кёнигсмарку шестнадцать лет… почти семнадцать?

— Ты же не намекаешь…

— На свой детский лад София Доротея влюблена в этого мальчика.

— Пока это по-детски…

— Но он-то уже не дитя, не так ли?

— Дорогая моя Анжелика!

— О, ты как все матери. Твое дитя не такое, как все остальные. Неужели тебе не приходило в голову, что эти двое могут, по крайней мере, захотеть поэкспериментировать?

— На что ты намекаешь?

— Только на то, что я видела, как София Доротея бросилась ему на шею и заявила, что он никогда, никогда не должен уезжать.

— Она еще ребенок.

— Что ж, прекрасно, если ты готова позволить ей рисковать…

— Ты знаешь, я никогда не позволю ей подвергаться риску.

— Более того, как ты думаешь, каков мотив графа Кёнигсмарка, приславшего сюда своего сына? София Доротея будет богатой наследницей.

Элеоноре стало не по себе.

— Спасибо, Анжелика, — сказала она. — Я подумаю об этом.

Когда сестра ушла, Элеонора подошла к окну и посмотрела на ров.

«Она развита не по годам, — подумала она. — Может случиться беда. Она так прелестна, а он удивительно красивый юноша. Шестнадцать. Скоро семнадцать. Уже едва ли мальчик».

Элеонора отправилась искать Георга Вильгельма, который сидел на солнце у открытого окна; он поднял голову и улыбнулся, когда она вошла.

— В этом году таких дней будет немного, — сказал он, словно оправдывая свою лень.

— И ты решил насладиться ими сполна?

Он потянулся к ее руке и с нежностью посмотрел на нее снизу вверх.

— Тебя что-то тревожит, дорогая?

— То, что Анжелика только что сказала о Софии Доротее и Филиппе Кёнигсмарке.

— И что она могла сказать?

— Что Кёнигсмарки прислали его с определенной целью… женить на нашей дочери. И что София Доротея слишком привязана к нему, а он уже не просто мальчик.

— И это тебя беспокоит?

— Ты же знаешь, что София Доротея предназначена Августу Фридриху Вольфенбюттельскому.

— Это случится не раньше, чем через год или два.

— Она очень привязана к этому мальчику, Георг Вильгельм. А что, если она привяжется к нему слишком сильно?

— Любовь моя, ты говоришь о ребенке. Их привязанности меняются каждую неделю.

— Я не замечала такого за Софией Доротеей.

«Нет, — подумала Элеонора, — София Доротея любила мать неизменно с тех пор, как начала осознавать себя. Она была не из тех, кто меняет свои привязанности».

— Ну, и что ты хочешь сделать, моя дорогая?

— Думаю, было бы разумно найти предлог и отослать мальчика. Я не вынесу, если нашему ребенку причинят боль. Будет ужасно, если она почувствует склонность к этому мальчику, а потом будет вынуждена принять Августа Фридриха. Я хочу, чтобы Филипп Кёнигсмарк уехал… и мы должны чаще приглашать сюда Вольфенбюттелей. Я хочу, чтобы наша дочь знала человека, за которого выйдет замуж, хочу, чтобы она научилась любить его до того, как ее заберут у нас. Ну, что скажешь, Георг Вильгельм?

— Ты все сказала, дорогая. Мы дипломатично отошлем юного Кёнигсмарка, и его место в сердце нашей дочери займет Август Фридрих.

Элеонора наклонилась и поцеловала его.

— Спасибо, — сказала она. — С тобой я чувствую себя в такой… безопасности. Я знаю, что пока мы вместе, ничто не может причинить нам вреда.

Годы начали утекать. София Доротея была так глубоко огорчена, когда Филипп Кёнигсмарк покинул Целле, что Элеонора поняла, насколько она была права, отослав мальчика. Но София Доротея все еще была ребенком, и Элеонора решительно взялась за то, чтобы заставить ее забыть о потере. Ей не вполне это удалось, и долгое время после отъезда Филиппа София Доротея с грустью упоминала о нем: «Филипп сказал бы так», «Филипп сделал бы это так».

Анжелика была права. София Доротея, проводя столько времени среди взрослых, была развита не по годам.

Август Фридрих часто приезжал в Целле, и они с Софией Доротеей стали хорошими друзьями. В его обществе она не находила того оживления, что в обществе Филиппа Кёнигсмарка, но, по крайней мере, он ей нравился, и Элеонора была довольна, что ее любимое дитя будет избавлено от ужаса, который приходилось терпеть стольким принцессам и наследницам — быть выданной замуж за незнакомца.

Георг Вильгельм покинул Целле, чтобы вновь сражаться за Императора, который намекнул, что оценил бы такую помощь, и Элеоноре всегда было не по себе, когда он был в отъезде; она вечно боялась какого-нибудь нападения со стороны Оснабрюка и того, что не сможет защитить себя. Ей часто снился Оснабрюк — безумные сны, где царила София в образе великанши, а Эрнст Август был людоедом; они штурмовали Целле в отсутствие Георга Вильгельма, пытаясь отнять у нее драгоценное дитя. При свете дня эти сны казались нелепыми, конечно; но она всегда немного тревожилась, когда в замок прибывали гости, пока не убеждалась, что они не от деверя и его жены.

Она и София Доротея постоянно были вместе. Она сама учила девочку — это был предлог, чтобы не расставаться. София Доротея превращалась в живую, умную и необычайно очаровательную девушку. С каждым днем она становилась все краше; и не только мать так считала. Она всегда была милостива к горожанам, и было легко заметить, как она их очаровывает. Элеонора мечтала о большой семье, но верила, что в этом единственном ребенке обрела все, чего желала.

Она хотела для нее всего — богатства, почестей, счастья. Но прежде всего, уверяла она себя, счастья. Она сама обрела его; должна обрести и ее любимая дочь.

Ей и в голову не приходило, что Георг Вильгельм немного ревнует ее к дочери; ей не приходило в голову, что он вообще способен на это. Она верила, что он так же предан Софии Доротее, как и она сама. Это было не так; Георг Вильгельм гордился дочерью, баловал ее, но он не мог любить ребенка так сильно, как любил женщину; и в последние годы к нему приходила мысль: чем старше становилась их дочь, тем меньше времени Элеонора уделяла ему.

У него было доказательство того, что она любит Софию Доротею больше, чем его, ибо когда Император пожелал, чтобы он отправился на войну, Элеонора захотела, чтобы он поехал. Она не сказала этого прямо; она плакала при его отъезде; но она верила, что ехать — его долг, из-за абсолютной необходимости угодить Императору и получить награду, коей было узаконивание Софии Доротеи.

Значит, ради этого он должен отправиться на войну; и Элеонора хотела, чтобы он уехал.

Он скрыл свою досаду; разве он сам не любил свою дочь? Он доблестно сражался; он сделал все, что было в его силах, чтобы завоевать одобрение Императора; и он знал, что преуспел.

Когда он вернулся в Целле, Элеонора сияла от счастья, встречая его, и вся его обида улетучилась. Его прекрасная дочь ждала, чтобы броситься ему на шею, подпрыгнуть, расцеловать и сказать, какой он красивый солдат и как они счастливы, что он вернулся домой.

Он удивлялся тогда, как мог допустить такие глупые мысли даже на мгновение. Они были одной семьей, и благо одного было благом для всех; и каждый раз, глядя на жену и дочь, он заново поражался их красоте, которая в его глазах превосходила красоту всех других женщин.

У него были новости для Элеоноры, и он едва мог дождаться, когда они останутся одни.

— Я видел Императора, — сказал он ей.

Было чудесно видеть, как широко распахнулись ее глаза и как краска залила ее лицо.

— Да, — продолжил он, — я так отличился в битве, что удостоился личной аудиенции.

Элеонора бросилась в его объятия.

Он поцеловал ее в лоб и в шею, а затем произнес:

— Но ты, кажется, не интересуешься тем, что он сказал?

Она высвободилась из его объятий и уставилась на него.

— Он сказал: «Передайте мое почтение вашей Герцогине. Надеюсь, она здорова».

— Он… он назвал меня твоей… Герцогиней?

Георг Вильгельм кивнул.

— Значит, он считает меня твоей женой.

— Думаю, это был намек. Он давал мне понять, что доволен мной и что я заслужил свою награду.

— Ты самый чудесный отец на свете.

— Я бы предпочел, чтобы ты считала меня самым чудесным мужем.

— И то, и другое! — восторженно воскликнула она. — И то, и другое!

Георг Вильгельм был прав в своей оценке намерений Императора. Вскоре после его возвращения пришли письма, дарующие Элеоноре титул графини Вильгельмсбург и узаконивающие Софию Доротею.

Эрнст Август и София пришли в ярость, услышав эти новости, но ничего не могли поделать против решения Императора, хотя София и сказала мужу, что теперь им придется быть бдительнее, чем когда-либо, иначе эта хитрая французская Мадам еще перехитрит их. Оказывается, она писала Императору. Какая дерзость! И ей удалось околдовать его своим пером так же, как она околдовала бедного Георга Вильгельма своей красотой.

Им действительно нужно быть начеку.

София Доротея сидела перед зеркалом, разглядывая, как смотрится красная роза в ее темных волосах. Было очень к лицу. Она не могла не осознавать своей красоты; люди глазели на нее, когда она проезжала по улицам с родителями; а служанки говорили, что она станет такой же прелестной, как ее мать.

Один из пажей даже сказал ей, что охотно умрет за нее; он был таким красивым пажом, что она подарила ему один из цветов, которые несла, и он ответил, что сохранит его до самой смерти.

Иногда она вспоминала Филиппа Кёнигсмарка — только теперь не могла точно вспомнить, как он выглядел. Когда она читала о древних богах и героях Севера, то думала о нем. Она помнила его как воплощение храбрости и благородства. Он был подобен Сигурду, скачущему сквозь пламя, чтобы разбудить Брюнхильду, или Бальдру Прекрасному, жалко погибающему от веточки омелы, брошенной злобной рукой Локи. «Я никогда его не забуду», — говорила она, чтобы вызвать у себя грусть. Иногда было приятно погрустить в замке Целле, ибо это чувство было здесь таким редким.

Пока она предавалась мечтам, одна из служанок принесла ей еще цветов, но не сказала, от кого они.

— Они собраны в саду, — сказала София Доротея.

Она знала, что это от пажа. Как смело! Как дерзко! Но ведь Сигурд и Филипп Кёнигсмарк были дерзкими.

Из цветов выпала записка; она рассмеялась и прочла ее. В ней говорилось, что писавший готов умереть за нее.

— Он уже говорил мне это, — сказала она.

Она была самым прекрасным созданием на свете, и он жил лишь для того, чтобы служить ей. Он дерзко подписался своим именем.

— Что ж, — сказала София Доротея. — Он очень смелый молодой человек.

Но она поцеловала записку и сунула ее в ящик стола. Затем она спустилась к родителям.

Когда Император даровал узаконивание Софии, Эрнст Август согласился с герцогиней Софией, что они должны внимательнее следить за происходящим в Целле.

— Можешь быть уверен, — заметила София, — французская Мадам на этом не остановится.

Эрнст Август согласился, и в результате они внедрили шпионов в замок Целле. Служанка здесь, паж там — все заняты довольно незначительной работой, чтобы привлекать к себе поменьше внимания. Одна из них — горничная, приставленная к покоям Софии Доротеи, — быстро заметила преданность романтичного пажа; женщина видела, как доставили цветы, видела Софию Доротею с запиской — ибо девушке и в голову не приходило, что в замке отца у нее могут быть враги, и она была очень беспечна, — и как только София Доротея вышла из комнаты, горничная полезла в ящик, куда та бросила письмо. Она прочла его, положила обратно, а затем отправилась к человеку, который мог причинить больше всего неприятностей: к графине Рёйсс.

Анжелика с торжеством набросилась на записку и поспешила к сестре.

— Вот, видишь. Вот что происходит.

— Где ты это нашла?

— В покоях твоей дочери.

— Ты хочешь сказать, что ты…

— Я нашла. Оставим это. Тебе следует радоваться, что я это сделала, ибо теперь ты больше не можешь оставаться слепой.

Элеонора призвала дочь и показала ей записку.

— О, это от одного из пажей, — объяснила София Доротея.

— Но он пишет тебе, что влюблен в тебя!

— О да, — сказала София Доротея.

Элеонора с ужасом смотрела на эту прекрасную девушку.

— Но, дорогая моя, разве ты не понимаешь, что это значит?

— Это значит, что он умер бы ради меня. Он так говорит.

«Невинность! — подумала Элеонора. — Совершенная невинность! Но ее нужно защитить».

— Если кто-нибудь из домочадцев — или кто угодно другой — напишет тебе подобную записку, ты должна немедленно принести ее мне.

— Да, Маман.

— Вот и хорошо! Не смотри так тревожно. Все кончено. Но впредь помни: ты должна рассказывать мне о том, что происходит. Разве мы не всегда делились всем?

София Доротея обняла мать.

— О да, Маман; и всегда будем.

— Ну вот, моя драгоценная, и славно. Больше не думай об этом.

— А если он пришлет еще записки, ты хочешь, чтобы я принесла их тебе? Надеюсь, ты не будешь его бранить, Маман, потому что он на самом деле очень хороший паж.

— Он больше ничего тебе не пришлет, — сказала Элеонора.

Она приказала посадить пажа в одну из темниц замка, пока не будет решено, что с ним делать.

Через несколько дней он был изгнан из Целле.

— Лучше, — сказала Элеонора, — чтобы эта интрижка была забыта как можно скорее.

Но тем временем шпионка доложила о происшествии в Оснабрюк.

Герцогиня София была в восторге, услышав о скандале.

— Но разве не именно этого нам следовало от них ожидать? — вопрошала она у Эрнста Августа.

Тот лишь пожал плечами.

— Я ожидал бы этого от кого угодно. Такова жизнь.

Язвительные ответы вертелись на языке у Софии, но она промолчала. Эрнст Август был готов относиться к ней с уважением до тех пор, пока она признавала его главой дома; она была готова на это, покуда получала желаемое; но для достижения этого ей приходилось в некоторой степени действовать скрытно. Ему нравилось предаваться мужским занятиям — охоте, небольшим путешествиям, еде, питью, распутству; но, по крайней мере, с годами он становился все более проницательным; и все же он никогда не мог испытать той злобы к жене брата, какую испытывала она. Он считал, что Георг Вильгельм был и остается глупцом из-за этой женщины; но у него не было желания заниматься очернением репутации Элеоноры и ее дочери.

Элеонора была умна; ребенок, судя по всему, хорошенький, и нет ничего естественнее на свете, чем то, что паж влюбился в нее. До тех пор, пока этот дурак, его брат, не попытается вернуть то, от чего отказался, Эрнст Август был готов жить в мире и без вражды.

Но София не намеревалась забывать об этом происшествии. Она полагала, что это может навредить семье в Целле, ибо, когда люди находятся в шатком положении, очернить их всегда легче, чем тех, кто живет обычной, благопристойной жизнью.

София заявила: раз уж мать Софии Доротеи всего лишь «Мадам» при Герцоге, не приходится удивляться, что девчонка выказывает такую неосмотрительную распущенность.

Она дала выход своему раздражению, написав герцогине Орлеанской: «Какая жалость, что мы вообще пригласили этот ком грязи к нашему двору. Если бы мы этого не сделали, Георг Вильгельм не смог бы привезти ее в Целле. Мы бы подыскали ему другую потаскушку, которая знала бы свое место. Но не бойтесь. Дайте мадемуазель Софии Доротее немного времени, и она даст нам повод для пересудов. Она маленькая мерзавка. Вот увидите».

София могла положиться на то, что герцогиня Орлеанская разнесет историю о паже, приукрасив и приправив ее пикантными подробностями, чтобы придать ей более скандальный душок.

И так история, которую Элеонора с таким трудом пыталась сохранить в тайне, достигла ушей Антона Ульриха.

— Пора выдавать Софию Доротею замуж, — был его комментарий.

Но тут возникла дилемма. София Доротея была узаконена, но ее родители все еще не состояли в надлежащем браке. Это казалось серьезным препятствием в глазах Антона Ульриха, и он поскакал в Целле, чтобы обсудить этот вопрос.

Сидя в покоях Георга Вильгельма и Элеоноры, Антон Ульрих смотрел поверх лип на ров и говорил:

— Не думаю, что Император откажет в разрешении. Он уже выказал свое дружеское расположение к вам обоим.

— Нужно считаться с Эрнстом Августом, — заметил Георг Вильгельм.

— Но если таково будет желание Императора и он ничего не потеряет от этого брака, не вижу, как он сможет возразить.

— Мы могли бы попробовать, — предложила Элеонора.

— И, — сказал герцог Антон Ульрих, — если я присоединю свои мольбы к вашим и объясню ему обстоятельства, не думаю, что он откажет нам в желаемом.

— А мой брат… — с беспокойством начал Георг Вильгельм.

— Что ж, мы можем сначала попытать счастья у Императора; и если получим его согласие, тогда начнем думать, как быть с вашим братом.

— Давайте попробуем! — воскликнула Элеонора с сияющими глазами.

Герцог Антон Ульрих повернулся к ней; он уважал ее энергию и решимость куда больше, чем характер ее мужа. Георг Вильгельм, решил он, с годами размяк. Он был влюблен в покой и тишину больше, чем это, пожалуй, полезно для мужчины.

Предложение Антона Ульриха оказалось дельным. Император не желал чинить препятствий браку, при условии, что два брата смогут прийти к полюбовному соглашению.

Эрнст Август долго совещался со своими юристами. Противиться браку было трудно, раз уж Император дал согласие; но он собирался проследить за тем, чтобы его интересы были соблюдены должным образом.

Гонцы сновали между Оснабрюком и Целле, и, наконец, был составлен документ, в котором Эрнст Август соглашался на то, чтобы Георг Вильгельм сочетался священными узами брака с Элеонорой фон Харбург, графиней Вильгельмсбург, и чтобы их дочь носила герб принцессы Брауншвейг-Люнебургской.

Но беспокойство в Оснабрюке было столь же велико, сколь и ликование в Целле, где велись самые пышные приготовления к празднованию свадьбы.

И там, в церкви в Целле, посреди блистательной церемонии, Георг Вильгельм повел Элеонору к алтарю; и они торжественно обвенчались.

Присутствовал герцог Антон Ульрих с важной свитой своего двора; была там и несколько сбитая с толку София Доротея, переживающая опыт, недоступный многим — присутствие на свадьбе собственных родителей.

Все были счастливы, а Элеонора сияла; наконец-то она добилась успеха. Ее дочь — Принцесса; сама она — законная жена.

Видя детей вместе — свою любимую дочь и сына Антона Ульриха, — она ликовала. Антон Ульрих доказал, что он ей добрый друг, и когда дома Целле и Вольфенбюттеля соединятся, они станут куда могущественнее двора в Оснабрюке.

Даже в такой день она не могла не вспоминать о врагах, и, думая о них, она страшилась не Эрнста Августа, а Софию.

Но это был день для радости. День триумфа и совершенного счастья.

Ее триумф стал еще полнее, когда Император Леопольд прибыл в их окрестности и Элеонора была ему представлена. Он был очарован ею; он был восхищен ее успехом и даровал ей титул герцогини Целльской.

Теперь у нее было всё. Больше нечего бояться. Она неуязвима; никто больше не посмеет выказывать ей пренебрежение.

Но герцогиня София не собиралась упускать ни единой возможности указать новоиспеченной герцогине Целльской то место, которое, по мнению Софии, ей и подобало.