Пробуждение 6. Роковой год

Глава 16 Полигон

Симонов приехал первым. Так вышло не специально, просто не спал ночью, встал в четыре, сидел над чертежами, смотрел в одну точку. Потом понял, что смотреть уже не на что: всё, что можно было проверить в мастерской, давно проверено. Оставалось одно место, где ещё можно что-то узнать.

Полигон под Щурово был небольшой три огневых позиции, длинный земляной вал в конце, деревянный барак для комиссии, навес над столами для оборудования. Охрана пропустила, не задав ни одного лишнего вопроса, что Симонов оценил. Он поставил ящик с карабином на скамью под навесом, разложил запасные магазины, проверил патроны, тысяча штук из Климовска, уже не первая партия, проверенные и стал ждать.

Комиссия подъехала около десяти. Машин было три. Из первой вышел полковник — невысокий, в очках, с папкой под мышкой. Симонов его не знал. Из второй двое в штатском, которые держались отдельно и смотрели по сторонам с видом людей, привыкших всё оценивать и ни о чём не говорить вслух. Из третьей Воронов. Увидел Симонова, кивнул.

Полковник подошёл первым.

— Симонов? Полковник Фёдоров, ГАУ. — Пожал руку, посмотрел на ящик. — Это оно?

— Оно.

— Ладно. Пока остальные не собрались покажите.

Симонов открыл ящик, достал карабин. Положил на стол. Фёдоров взял, повертел, приложил к плечу, прицелился в вал. Подержал. Опустил.

— Лёгкий.

— Четыре триста. Со снаряжённым магазином четыре пятьсот.

— Магазин на сколько?

— Двадцать патронов.

Фёдоров положил карабин обратно. Ничего больше не сказал, просто отошёл к другим. Симонов смотрел ему в спину и не мог понять: это хорошо или плохо. Фёдоров не восхитился. Не поморщился тоже. Просто взял, подержал, положил. Как берут и кладут инструмент, который ещё нужно проверить в деле.

К одиннадцати собрались все. Семь человек плюс двое штатских, которые так и не представились. Симонов мельком подумал, что одного из них, молодого, с блокнотом, он где-то видел — не лично, а на фотографии. Потом решил, что показалось.

Полковник Фёдоров объявил порядок испытаний. Всё стандартно: кучность, дальность, скорострельность, надёжность. Симонов слушал и думал о том, что условия будут хуже, чем прописано в стандарте. Так и вышло. Первые двадцать выстрелов он делал сам на сто метров, одиночными, с упора. Мишени поставили свежие, белые, с чёрными кругами. Дождь усилился, пятна на мишенях потемнели от влаги. Симонов лёг на коврик холодный, промокший насквозь за первую же минуту, прицелился, выстрелил.

Отдача была терпимой. После дульного тормоза заметно лучше, чем месяц назад, когда Костин приезжал с первой партией. Плечо принимало и отпускало, рука держала ровно.

Он отстрелял магазин, перезарядил, отстрелял второй. Потом встал, отряхнул колени. Пошли смотреть мишень. Кучность была хорошей. Не идеальной — две пули чуть ушли, одна на три часа, другая к краю. Но восемнадцать из двадцати легли в пятно, которое можно было накрыть ладонью. На ста метрах это было больше, чем нужно.

Фёдоров смотрел молча. Один из военных — майор, которого Симонов уже запомнил по имени, Зверев, — достал рулетку, замерил. Записал в блокнот.

— Дальше, — сказал Фёдоров.

Двести метров. Потом триста. На трёхстах кучность упала, это ожидаемо: патрон был не снайперским, и никто не обещал снайперских результатов. Но три из пяти попали в грудную мишень. На трёхстах метрах. В дождь.

Зверев снова замерял. Симонов стоял рядом, мокрый насквозь, и думал о том, что это, пожалуй, лучше, чем он рассчитывал.

— Теперь — скорострельность, — сказал Фёдоров.

Это было проще. Симонов встал, поднял карабин, выстрелил двадцать раз подряд так быстро, как мог нажимать спуск. Гильзы летели в сторону, звякали о мокрый бетон огневой позиции. Дым кислым облаком завис над стволом, дождь его разбивал, но медленно. Двадцать выстрелов и ни одной задержки.

Перезарядка. Ещё двадцать. Он остановился, опустил оружие. В ушах слегка звенело — беруши были, но слабые. Фёдоров что-то записывал. Двое штатских переглянулись — Симонов поймал этот взгляд краем глаза и не понял, что он значит.

— Хорошо, — сказал наконец Фёдоров. И сразу, без паузы: — Теперь условия.

Условия придумывал майор Зверев. Симонов это понял, когда увидел, с каким выражением Зверев ждал этого момента. Не злым — просто профессиональным. Человек, который проверяет оружие, должен хотеть найти его слабое место. Иначе грош ему цена.

— Грязь, — сказал Зверев. — Открываем затвор, кладём в лужу. На минуту.

Это был честный тест, и Симонов его не боялся. Проверял. Ещё в подвале, с песком и водой. Знал, что будет.

Зверев взял карабин, открыл затвор и опустил в лужу, которая натекла у края огневой позиции — рыжую, мутную, с глиной. Достал часы. Отсчитал минуту. Достал карабин, стряхнул. Протянул Симонову. Симонов досуха вытер ствольную коробку так, как это делал бы солдат в поле: быстро, тряпкой, не разбирая. Зарядил. Встал. Прицелился.

Щелчок. Осечка. Симонов передёрнул затвор, выбросил патрон. Следующий. Выстрел. И ещё. И ещё. Из двадцати патронов одна осечка и одна задержка — гильза не вышла сразу, пришлось передёрнуть вручную. Симонов посмотрел на выброшенную гильзу. Раздута чуть больше нормы. Глина попала в патронник, давление в момент выстрела ушло не туда.

— Патронник надо чистить, — сказал он. — После грязи обязательно.

— Солдат не всегда успеет, — сказал Зверев.

— Знаю. Но одна задержка из двадцати это лучше, чем у мосинки после той же лужи.

Зверев записал, не споря. Ему не нужно было спорить — он записывал факты. Спорить с фактами не его работа. Дальше было хуже. Зверев попросил положить карабин в лужу целиком. На три минуты. Потом достать и стрелять сразу, без вытирания. Симонов положил аккуратно, ложем вниз, чтобы вода зашла во все полости. Ждал. Время шло медленно. Дождь стучал по навесу, кто-то из комиссии кашлянул, один из штатских отошёл в барак греться или курить.

Дальше шёл мороз. Точнее, его имитация, морозильная камера в бараке, где хранили что-то своё полигонные люди. Зверев попросил положить карабин туда на час, при минус двадцати. Симонов отдал, сел на скамью, закурил первый раз за день.

Воронов подсел рядом. Молча.

— Как думаешь? — спросил Симонов.

— Нормально идёт.

— Три задержки из пятнадцати это нормально?

— По мокрому нормально. Мосинку после той же лужи не разберёт потом никто. Там же всё клинит.

— Мосинку все умеют чинить. Этот никто ещё.

Воронов помолчал.

— Ты газоотвод поменяешь?

— Придётся.

— Сколько времени?

— Надо успеть до следующего этапа.

— А когда следующий?

— Не знаю. Фёдоров не сказал.

Они молчали. Дождь барабанил по крыше навеса ровно, без пауз. Кто-то из комиссии смеялся в бараке, отчётливо слышно было через стену.

Воронов встал, хлопнул его по плечу и ушёл в барак. Симонов остался сидеть. Смотрел на мокрый вал в конце огневой позиции, на мишени промокшие, слегка поплывшие, на следы своих пуль в бумаге. Думал о газоотводе. Уже знал, как переделать. Уже видел чертёж в голове. Три отверстия снизу под углом пятнадцать градусов, они будут работать как дренаж. Уплотнить трубку резиновым кольцом. Это даст ещё полмиллиметра хода поршню при начальном движении, но расчёты должны сойтись.

Час прошёл. Карабин достали из морозилки, Симонов взял его и сразу почувствовал. Металл при минус двадцати совсем другой на ощупь. Обжигает через перчатки. Руки деревенеют.

— Без перчаток, — сказал Зверев.

Симонов снял перчатки. Руки сразу занемели от холода. Он передёрнул затвор — тот пошёл туже, смазка загустела, — дослал патрон, поднял карабин.

Прицел. На ста метрах мишень казалась маленькой — глаза после морозилки слезились, в уголках скапливалась вода. Выстрел. Попал. Ещё. Ещё.

Задержек не было — ни одной. Двадцать выстрелов, двадцать гильз на мокром бетоне. Четырнадцать попаданий из двадцати. Шесть ушло — слезились глаза, руки дрожали от холода, а не от отдачи. Симонов знал это, Зверев, наверное, тоже знал. Но записывал то, что видел.

— Хорошо, — сказал Зверев — и в его голосе что-то чуть изменилось. Совсем немного. Но Симонов услышал.

Следующее: падение с метра на бетон. Симонов морщился — жалел оружие, как жалеют живое, — но отдал. Зверев поднял карабин на вытянутых руках и разжал пальцы. Карабин упал, звякнул, отскочил. Крышка ствольной коробки слетела, защёлка не удержала. Симонов поднял, поставил крышку на место, щёлкнул.

Передёрнул затвор. Зарядил. Выстрелил. Работал.

— Крышка, — сказал Фёдоров.

— Знаю. Защёлку усилю.

— Когда?

— Вместе с газоотводом. Это один день.

Фёдоров записал. Зверев отошёл к мишеням, стал что-то мерить. Один из штатских — тот, молодой, с блокнотом — подошёл к Симонову и спросил тихо, почти в ухо:

— Какие ещё слабые места знаете?

Симонов посмотрел на него.

— Вы из какого отдела?

— Технического, — сказал штатский. И улыбнулся коротко, без тепла.

— Магазин. Пружина подавателя работает на двадцати патронах нормально, но если магазин долго лежит снаряжённым — пружина чуть просаживается. На восемнадцатом-девятнадцатом патроне иногда задержка. Это лечится другим материалом пружины, но пока не успел переделать.

— Ещё.

— Предохранитель неудобный. Правша включает нормально, левша с трудом. Армейских левшей мало, но они есть.

— Ещё.

— Приклад для высокого солдата короток. Сделал под среднего — метр семьдесят, метр семьдесят пять. Выше — упирается в ключицу.

Штатский записывал. Симонов смотрел на его блокнот — мелкий почерк, аккуратный. Непохожий на военный.

— Спасибо, — сказал штатский и отошёл.

Симонов проводил его взглядом. Подумал: кто это? Потом решил, что сейчас это не важно. Совещание комиссии шло в бараке около часа.

Симонов стоял снаружи. Не потому что его выгнали — просто не хотел сидеть в комнате с этими людьми и ждать, пока они решат. Лучше здесь, под навесом, с карабином в руках, с которым можно было хотя бы делать что-то конкретное — разбирать, протирать, смотреть.