Пробуждение 6. Роковой год

Глава 27 Поезд

Мария Андреевна проснулась от гудка. Поезд дёрнулся, качнулся, застучал колёсами тронулись. За окном поплыл перрон, фонарные столбы, фигуры провожающих. Потом пакгаузы, стрелки, семафоры. Поля, бесконечные, зелёные, залитые утренним солнцем.

Она посмотрела на часы. Шесть сорок две. Брест остался позади. В купе было душно. Четыре полки, восемь детей по двое на каждой, валетом. Самой младшей, Оле Карасёвой, шесть лет. Самому старшему, Вите Лукьянову, двенадцать. Остальные между. Второй «Б» класс школы номер три города Бреста. Её класс.

Оля спала, подложив под щёку ладошку. Губы чуть приоткрыты, ресницы подрагивают. Снится что-то. Хорошее, наверное на лице нет тревоги. Рядом сопел Вася Демченко, девять лет, вечно растрёпанный, вечно в синяках. Драчун и заводила. Сейчас просто мальчик, свернувшийся калачиком под казённым одеялом.

Мария Андреевна встала, стараясь не шуметь. Вышла в коридор, прикрыла дверь. В соседнем купе ещё восемь детей, там дежурила Зинаида Павловна, учительница арифметики. Дальше ещё и ещё. Весь вагон дети. Двенадцать купе, почти сто человек. И это только один вагон. А поезд длинный, она считала на станции семнадцать вагонов.

Семнадцать вагонов детей. Куда? Официально в летний оздоровительный лагерь. Так сказали на собрании в гороно три дня назад. Товарищ Костюкевич, заведующий, говорил бодро, улыбался: «Партия и правительство заботятся о здоровье подрастающего поколения. Дети из приграничных районов получат возможность провести лето в экологически чистых условиях. Саратовская область, сосновый бор, река Волга. Купание, походы, спортивные игры».

Учителя слушали молча. Никто не задавал вопросов. Вопросы были, конечно, но их не задавали. Почему так срочно? Почему всех детей сразу, а не по очереди, как обычно? Почему списки составляли в гороно, а не в школах? Почему Саратов, а не Гомель, не Минск, куда ездили раньше?

Костюкевич словно услышал незаданное. Сказал, всё так же улыбаясь: «Сроки сжатые, понимаю. Но программа согласована на самом верху. Москва контролирует лично. Отнеситесь ответственно».

Москва. На самом верху. Эти слова закрыли все вопросы. Учителя разошлись, получив списки и инструкции. Отправление — одиннадцатого июня, шесть утра. Сбор на вокзале — в пять. Багаж минимальный: смена белья, тёплая кофта, туалетные принадлежности. Продукты не брать, питание организовано.

Три дня на сборы. Три дня на объяснения родителям, почему их детей увозят за тысячу километров посреди учебного года. Мария Андреевна помнила эти три дня как в тумане. Домашние визиты, разговоры, слёзы, крики. Мать Оли Карасёвой, Наталья Степановна, плакала: «Зачем? Почему? Она же маленькая, как же она одна?» Мария Андреевна отвечала заученное: «Не одна, с классом. Там будут воспитатели, врачи, всё организовано. Это забота партии о детях». Сама не верила ни единому слову.

Отец Вити Лукьянова, железнодорожник, хмурился: «Составы на восток идут один за другим. Пустые возвращаются. И теперь детей туда же?» Мария Андреевна не нашлась, что ответить. Он посмотрел на неё долго, кивнул: «Ладно. Значит, так надо. Берегите его».

Беречь. Она едет с ними — тоже беречь. Все учителя младших классов едут. Это не обсуждалось. Костюкевич сказал: «Вы сопровождающие. Ответственность на вас». И улыбнулся.

Поезд набирал ход. За окном мелькали телеграфные столбы, переезды, деревеньки. Белоруссия — плоская, зелёная, сонная. Мария Андреевна стояла в коридоре, смотрела в окно, не видя ничего. В голове крутились обрывки мыслей. Саратов. Тысяча километров. Двое суток пути, если без задержек. Зачем везти детей так далеко? В Гомеле есть лагеря. В Минске. В Могилёве. Почему Саратов? И почему так срочно? Лето только началось. Обычно сначала заканчивают учебный год, потом каникулы, потом лагеря. Здесь забрали прямо с уроков. Третья четверть не закрыта, экзамены не сданы. Директор школы, Иван Тимофеевич, сказал: «Экзамены перенесут. Или зачтут автоматом. Есть распоряжение».

Распоряжение. Опять это слово. Всё по распоряжению. Дверь соседнего купе открылась, вышла Зинаида Павловна. Невысокая, полная, с добрым круглым лицом. Пятьдесят два года, тридцать из них в школе. Учила ещё родителей этих детей.

— Не спится? — спросила она тихо.

— Нет.

— И мне.

Они стояли рядом, смотрели в окно. Поля сменялись перелесками, перелески снова полями. Изредка станции, полустанки, будки обходчиков.

— Зинаида Павловна, — сказала Мария Андреевна, — вы что-нибудь понимаете?

Та помолчала. Потом сказала, не поворачивая головы:

— Понимаю.

— Что?

— Что спрашивать не надо.

Они помолчали. Поезд качнуло на стрелке, кто-то из детей захныкал во сне.

— В девятнадцатом, — сказала Зинаида Павловна, — мы тоже уезжали. Мне было четырнадцать. Поляки подходили к Минску. Нас посадили в теплушки и отправили на восток. Мама плакала, отец молчал. Никто ничего не объяснял. Просто уезжайте.

(В ходе советско-польской войны (1919–1921) 8 августа 1919 года польские войска захватили Минск. 11 июля 1920 года Красная армия освободила город)

— И?

— И мы уехали. Затем вернулись. Дом стоял, город стоял. Только соседа расстреляли — за что, никто не знал.

Мария Андреевна молчала.

— Это не лагерь, — сказала Зинаида Павловна. — Это эвакуация.

Слово повисло в воздухе. Тяжёлое, страшное.

— Но войны нет.

— Пока нет.

К полудню дети проснулись. Купе наполнилось шумом, вознёй, смехом. Оля Карасёва искала куклу — нашла под одеялом. Вася Демченко уже успел подраться с Петей Савицким из-за места у окна. Витя Лукьянов, самый взрослый, сидел тихо, смотрел наружу.

Мария Андреевна раздала завтрак — хлеб, масло, варёные яйца. Всё было упаковано заранее, в пакгаузе на вокзале. Много, с запасом. Кто-то планировал, считал, готовил. Кто-то знал, сколько детей поедет и сколько дней ехать.

— Мария Андреевна, — спросила Оля, — а в лагере будет качели?

— Будут, Оленька.

— А купаться можно?

— Можно. Там река.

— Какая?

— Волга.

Оля задумалась. Волга это далеко. Она знала, потому что в классе висела карта, и Мария Андреевна показывала: вот Брест, вот Минск, вот Москва, вот Волга. Далеко.

— А мама приедет?

Мария Андреевна помедлила. Потом сказала:

— Потом, Оленька. Когда лагерь закончится.

Оля кивнула, успокоилась. Дети верят взрослым. Это и хорошо, и страшно.

После завтрака игры. Считалки, загадки, песни. Мария Андреевна пела вместе с ними, хлопала в ладоши, улыбалась. Внутри было пусто и холодно. В час дня поезд остановился. Мария Андреевна выглянула в окно серые постройки, пакгаузы, водонапорная башня. Название на табличке: «Барановичи». Значит, проехали уже прилично. Ещё день пути до Саратова, может, полтора.

На перроне суета — носильщики, железнодорожники, военные. Много военных. Она заметила это не сразу, а потом не могла не замечать. Форма, фуражки, петлицы. Курили, переговаривались, смотрели на их поезд. К вагону подошёл командир. Молодой, лет тридцать, с загорелым лицом. Поговорил с проводником, тот кивнул, показал на что-то в глубине вагона. Капитан заглянул в окно — их окно. Увидел детей, Марию Андреевну. Лицо его дрогнуло — на секунду, не больше. Потом он кивнул и пошёл дальше.

Что он увидел? Вагон с детьми, едущий на восток. Что он понял? Поезд тронулся. Барановичи поплыли назад. Впереди Минск, потом Смоленск, потом Москва? Или мимо, на юг, к Саратову?

Мария Андреевна не знала маршрута. Никто не говорил. Просто на восток. Подальше от границы. К вечеру дети устали. Возня стихла, песни смолкли. Оля уснула, прижимая куклу к груди. Вася свернулся на полке, натянув одеяло до подбородка. Витя Лукьянов по-прежнему сидел у окна, смотрел на закат.

— Не спится? — спросила Мария Андреевна.

Он покачал головой.

— О чём думаешь?

Он помолчал. Потом сказал:

— Отец говорил будет война. Скоро.

Мария Андреевна не ответила. Что тут скажешь?

— Он на железной дороге работает, — продолжал Витя. — Говорит, составы идут один за другим. Танки, пушки, солдаты.

— Это летний лагерь, — сказала Мария Андреевна. Сама не поверила.

Витя посмотрел на неё. Взгляд взрослый, не по возрасту.

— Я не маленький, Мария Андреевна. Мне двенадцать.

Она хотела возразить и не стала. Он прав. В двенадцать лет уже понимаешь, когда врут.

— Ты береги их, — сказал Витя, кивнув на спящих. — Они маленькие. Они не понимают.

Она кивнула. Он отвернулся к окну. Закат догорал над полями, небо из оранжевого становилось багровым, потом тёмно-синим. Звёзды проступали одна за другой. Война. Слово, которое никто не произносил вслух. Которое висело в воздухе, как запах гари. Которое объясняло всё и срочность, и Саратов, и военных на станциях, и взгляд того капитана.

Но если война — то когда? Завтра? Через неделю? Через месяц? И что будет с теми, кто остался? Наталья Степановна, мать Оли, стояла на перроне сегодня утром. Плакала, махала рукой. Оля махала в ответ, не понимая, почему мама плачет. «Я скоро вернусь, мамочка!» Вернётся ли?

Мария Андреевна закрыла глаза. Поезд стучал колёсами ровно, монотонно. Куда-то вёз их всех сто детей в этом вагоне, тысячи в других. На восток, подальше от границы, подальше от того, что будет.

Кто-то в Москве знал. Кто-то планировал, считал, отдавал приказы. Костюкевич получил распоряжение, она — список. Никто ничего не объяснял. Просто делайте. Просто везите. И они везли.

Ночь прошла тяжело. Дети ворочались, хныкали во сне. Оля звала маму, Мария Андреевна подходила, гладила по голове, шептала: «Тихо, тихо, всё хорошо». Вася проснулся в три часа, захотел в туалет пришлось вести по тёмному коридору, мимо спящих вагонов.

В коридоре столкнулась с мужчиной в штатском. Невысокий, крепкий, коротко стриженный. Стоял у окна, курил. Увидел её — кивнул, не сказал ни слова. Но взгляд запомнился. Цепкий, оценивающий. Не проводник, не учитель. Кто-то другой. Она видела таких в Бресте. Приходили в школу иногда — поговорить с директором, посмотреть личные дела. Никто не спрашивал, кто они. Все знали. Значит, и здесь тоже. Сопровождают. Охраняют. От чего? От кого?

Утро встретило их под Смоленском. Поезд шёл медленно, часто останавливался, пропускал встречные составы. Мария Андреевна считала: один, два, три. За два часа шесть составов на запад. Теплушки, платформы с техникой под брезентом, вагоны с зарешёченными окнами.

Солдаты. Много солдат. Дети смотрели в окна, тыкали пальцами: «Смотрите, танк! Смотрите, пушка!» Для детей это было приключение — поезд, дорога, военная техника. Война из книжек и фильмов, не настоящая. Для Марии Андреевны — настоящая. С каждым встречным составом всё более настоящая.