Пробуждение 6. Роковой год

Глава 30 Тишина

Васильев взял трубу, зарядил гранату — движения точные, отработанные, без суеты. Встал на колено, приложился к прицелу. Выдохнул. Выстрелил. Попал. В центр мишени — ржавую бочку, поставленную на шестьдесят метров. Дыра размером с два кулака, края вывернуты внутрь.

— Хорошо, — сказал Демьянов.

Васильев обернулся. Лицо спокойное, без той красноты, что была три дня назад.

— Спасибо, товарищ майор.

— Не благодари. Благодарить будешь, когда живым останешься.

Три дня тренировок. Утром карабины, днём гранатомёты, вечером разбор ошибок. Демьянов гонял их до седьмого пота, заставлял повторять одно и то же десятки раз. Заряжание, прицеливание, выстрел. Снова. И снова. Пока руки не запомнят сами, пока голова не выключится и тело не начнёт работать на автомате.

Петренко теперь клал гранаты в цель с любого положения — стоя, с колена, лёжа. Сорокин менял магазин карабина за полторы секунды, не глядя, на ощупь. Лукьянов научился стрелять с обеих рук — на случай, если одну заденет. Из двадцати человек — ни одного слабого звена. Кто-то лучше, кто-то хуже, но все готовы. Насколько вообще можно быть готовым к тому, чего никогда не делал.

После обеда Демьянов собрал их в последний раз.

— С сегодняшнего дня боевое дежурство. Карабины и гранатомёты держать при себе. Спите с ними, едите с ними, в сортир ходите с ними. Ясно?

— Правильно говорить ешьте…

— Да хоть танцуйте, но чтобы всегда при себе!

— Так точно.

— Если что-то начнётся, то вы первые, кто будет стрелять. Не рота, не батальон — вы. Двадцать человек с оружием, которого у немцев нет и о котором они не знают. Это преимущество. Единственное, может быть. Не просрите его. Потому как новые гранаты нам обещали привезти, а трубы нет.

Он оглядел лица. Молодые, серьёзные. Три дня назад некоторые ещё шутили, подначивали друг друга. Сейчас — никто. Поняли.

— Вопросы?

Сорокин поднял руку.

— Товарищ майор. А когда начнётся?

Демьянов посмотрел на запад, за реку, за лес на том берегу. Там, за деревьями, за полями, стояла немецкая армия. Двести дивизий, говорили в штабе. Три тысячи танков. Два миллиона человек. И всё это в нескольких километрах отсюда.

— Не знаю, — сказал он честно. — Может, завтра. Может, через неделю. Может, никогда. Но если начнётся, то мы будем готовы.

— Будем, — эхом отозвался Сорокин.

— Разойдись.

После стрельб Демьянов обошёл позиции. Первая рота у брода, окопы полного профиля, два «максима» в гнёздах, мешки с песком. Бойцы на местах, оружие вычищено, патроны в подсумках. Командир роты Сидорчук доложил: всё по плану, замечаний нет.

— Гранатомётчики где?

— В первом и третьем взводе. По три штуки на взвод, как приказали.

— Позиции выбрали?

— Так точно. Окопы с хорошим обзором на брод. Если танки пойдут оттуда встретим.

Демьянов кивнул. Если танки пойдут оттуда. А если не оттуда? Если ударят южнее, у второй роты, или вообще в другом месте, где не ждут? Он прошёл ко второй роте, потом к третьей. Везде то же самое: люди готовы, оружие на месте, настроение… настроение странное. Не страх, не бравада — что-то среднее. Ожидание. Все чувствовали, что что-то надвигается, но никто не знал когда и как.

К вечеру вернулся в штабную землянку. Сел за стол, развернул карту. Буг синяя лента. Броды красные крестики. Позиции батальона чёрные квадраты. Всё правильно, всё по уставу, всё как учили. И всё равно мало. Четыреста двенадцать человек против того, что стоит на той стороне.

В дверь постучали.

— Войдите.

Лукьянов. Тетрадь в руке — та самая, куда он записывал наблюдения.

— Товарищ майор. Разрешите доложить.

— Докладывай.

Лукьянов подошёл, положил тетрадь на стол. Открыл на последней странице.

— Они встали.

— Кто встал?

— Немцы. Совсем.

Демьянов посмотрел на записи. Мелкий почерк, ровные строчки, даты, цифры.

«15 июня. Движение: 2 колонны грузовиков на юг, около 40 машин. Танков не видно.»

«16 июня. Движение: 1 колонна на юг, техника под брезентом. Дым от полевых кухонь — 4 точки.»

«17 июня. Движения нет. Дым — 3 точки. На опушке — часовые, смена в 08:00 и 20:00.»

«18 июня. Движения нет.»

— Видите? — Лукьянов ткнул пальцем. — Раньше каждый день что-то двигалось. Колонны, грузовики, мотоциклы. А теперь ничего. Два дня подряд ничего. Стоят и смотрят.

— Откуда знаешь, что смотрят?

— Сегодня утром ходил на холм, к наблюдательному посту. Взял бинокль, смотрел на ту сторону. У них на опушке тоже пост. И там тоже смотрят в бинокль. На нас.

Демьянов молчал, разглядывал записи. Четыре месяца наблюдений. С февраля, когда Лукьянов по собственной инициативе завёл эту тетрадь. Тогда Демьянов похвалил его, велел продолжать. Не думал, что пригодится так скоро.

— Что это значит, по-твоему?

Лукьянов помолчал. Он был простой парень, из крестьян, образование семь классов. Но глаза умные, цепкие. Видел то, что другие пропускали.

— Думаю — ждут. Как кошка перед прыжком. Сначала бегает, суетится, выбирает место. Потом замирает. А потом прыгает.

— Когда прыгнет?

— Скоро. Может, завтра. Может, через три дня. Но скоро.

Демьянов закрыл тетрадь, вернул ему.

— Продолжай наблюдение. Каждые два часа доклад. Любое движение, любой дым, любой звук сразу ко мне.

— Есть.

Лукьянов ушёл. Демьянов остался сидеть, смотрел на карту. Синяя лента реки, красные крестики бродов. Три километра до немецких позиций. Пятнадцать минут на танке. Полчаса пешком. Они ждут. И он ждёт.

Ночь прошла спокойно. Демьянов не спал — сидел в землянке, читал уставы, которые знал наизусть. Привычка: когда не можешь ничего сделать, то делай хоть что-нибудь. На рассвете вышел наружу. Туман над рекой, птицы в лесу, роса на траве. Мирное утро. Девятнадцатое июня.

Лукьянов прибежал в шесть.

— Товарищ майор! Движение!

Демьянов схватил бинокль, бросился на холм. Лукьянов бежал рядом, задыхался, но не отставал.

С холма открывался вид на ту сторону — река, заливной луг, лес за ним. И дорога, идущая через лес на юг. Там, над деревьями, поднималась пыль.

Демьянов приник к биноклю. Лес мешал, но кое-что было видно. Колонна. Большая, длинная — хвост терялся за поворотом. Техника всех видов, и среди неё — танки. Низкие, угловатые силуэты.

— Считай, — сказал он Лукьянову. — Всё, что увидишь.

— Есть.

Они стояли на холме два часа. Солнце поднялось, туман рассеялся, стало жарко. Колонна всё шла — машина за машиной, танк за танком. Лукьянов считал вслух, записывал в тетрадь, шептал цифры.

К восьми утра колонна кончилась. Пыль осела. Тишина вернулась — та же, что была вчера.

— Сколько? — спросил Демьянов.

Лукьянов посмотрел в тетрадь. Лицо бледное, глаза широкие.

— Грузовиков около двухсот. Может, больше, некоторые за деревьями не видел. Танков сорок один. Точно сорок один, я три раза пересчитал. Орудий на тягачах двадцать четыре. Бронетранспортёров шестнадцать. Мотоциклов не считал, много. Сорок один танк. За одно утро. Это больше, чем он видел за весь прошлый месяц.

— Куда пошли?

— На юг. К переправе, наверное.

Демьянов опустил бинокль. Посмотрел на реку — спокойная, блестящая на солнце. На тот берег — лес, поля, белая церковь в деревне. Красиво. Мирно. И сорок один танк за этим лесом, готовый двинуться в любую минуту.

— Возвращайся на пост. Продолжай наблюдение.

— Есть.

Лукьянов убежал. Демьянов остался на холме, стоял, смотрел. Ветер шевелил траву, птицы пели в кустах. Обычное июньское утро. Сорок один танк. Двадцать гранатомётов. Если каждый выстрел в цель, то они подобьют больше, чем видели сегодня. Но выстрелы не все будут в цель. Будут промахи, будут осечки, будут погибшие расчёты. Реально — тридцать, может сорок.

А сколько танков прошло вчера, позавчера, на прошлой неделе? Сколько стоит в лесах, на станциях, в резерве? В полдень пришла шифровка из штаба дивизии. Связист принёс, вытянулся у двери.

— Срочная, товарищ майор.

Демьянов взял бланк, прочитал. Короткая, сухая, без лишних слов.

«Повышенная боеготовность. Отпуска отменить. Увольнительные отменить. Личный состав держать на позициях. Ждать дальнейших указаний. Командир дивизии генерал-майор Сергеев.»

Он перечитал. Потом ещё раз.

Повышенная боеготовность. Не «усиленная», не «обычная» — повышенная. Следующая ступень — боевая тревога. А после боевой тревоги только война.

— Соберите командиров рот, — сказал он связисту. — Через пятнадцать минут, здесь.

— Есть.

Совещание было коротким. Демьянов зачитал шифровку, объяснил, что это значит.

— С этого момента — никто никуда. Все на позициях, все в готовности. Спать по очереди, одетыми, оружие под рукой. Связь проверять каждый час. Миномёты — расчёты рядом, снаряды поднести. Пулемёты — ленты набить, запасные стволы подготовить.

— Когда ждать? — спросил Сидорчук.

— Шифровка говорит — ждать указаний.

— Каких указаний?

Демьянов помолчал. Вспомнил февральские учения, когда отрабатывали план Д-3. Отход на заранее подготовленные позиции, задержание противника, выигрыш времени. Тогда это казалось абстракцией, бумажной игрой. Сейчас — нет.

— Сигнал «Гроза», — сказал он. — Если придёт — действуем по плану Д-3. Все помнят?

Кивнули. Помнят. Отрабатывали.

— Вопросы?

Емельянов, командир второй роты, поднял руку.

— Товарищ майор. Новое оружие, гранатомёты. Они помогут?

— Помогут.

— Насколько?

Демьянов посмотрел на него. Емельянов был старше остальных, сорок два года, воевал ещё в Гражданскую. Знал, что такое война. Знал, что такое отступление.

— Двадцать гранатомётов против танковой дивизии, — сказал Демьянов медленно, — это как двадцать камней против лавины. Замедлит. Может, остановит несколько глыб. Но лавина всё равно пройдёт.

— Тогда зачем?

— Затем, что несколько глыб это несколько танков. А несколько танков это двадцать-тридцать немцев, которые не доедут до Минска. Каждый танк считается. Каждый час, который мы выиграем, считается. Мы здесь не для того, чтобы победить. Мы здесь, чтобы задержать их. Дать время тем, кто сзади.

Молчание. Все понимали. Никто не спорил.

— Ещё вопросы?

Нет.

— Разойдись.