Пробуждение 6. Роковой год

Глава 38

Стук в дверь вырвал его из сна, как крюк вырывает рыбу из воды — рывком, без предупреждения, из тёплой темноты в холодную. Курчатов открыл глаза и несколько секунд лежал неподвижно, глядя в потолок, на котором не было ничего — ни лепнины, ни трещин, только белёная штукатурка, грубая, деревенская. Потолок бывшей школы, в которой он жил уже месяц и к которой так и не привык.

Часы на тумбочке показывали три двадцать. Стук повторился — настойчивый, нетерпеливый, с тем особым ритмом. Он встал, накинул халат — старый, фланелевый, привезённый из Ленинграда и пахнущий ещё той, мирной жизнью и открыл дверь. На пороге стоял Флёров. Молодой физик — тридцать лет, темноволосый, худой — смотрел на него глазами, в которых горело что-то такое, что Курчатов видел в жизни всего несколько раз: у Ландау, когда тот нашёл ошибку в расчётах Бора, у Иоффе, когда пришло письмо из Копенгагена.

— Игорь Васильевич, простите, что разбудил. Но это важно.

— Что случилось?

— Мембрана. Последний образец. Я проверял всю ночь. — Флёров сглотнул, и Курчатов заметил, что у него дрожат руки — мелко, быстро, не от холода. — Она работает.

Сон слетел мгновенно.

— Работает как?

— Поры одинаковые, размер стабильный, проницаемость в нужном диапазоне. Я проверил трижды. Работает, Игорь Васильевич.

Они шли по коридору бывшей школы быстро, почти бегом. Коридор был длинный, узкий, с зелёными стенами и линолеумом, который вздувался и пузырился под ногами. На стенах ещё висели школьные стенды — «Правила поведения», «Расписание уроков», «Наши отличники» — и лица детей, улыбающихся с фотографий, смотрели на двух взрослых мужчин, бегущих мимо них в четвёртом часу ночи, с тем безмятежным равнодушием, с каким смотрят все фотографии.

Лаборатория занимала три комнаты на втором этаже, бывший кабинет физики, бывший кабинет химии и бывшая учительская. Оборудование стояло вплотную, приборы теснились на столах, провода змеились по полу, и надо было знать, куда ступать, чтобы не задеть что-нибудь важное. Три эшелона — вот сколько понадобилось, чтобы перевезти всё это из Ленинграда сюда, за Урал, в городок, название которого Курчатов так и не запомнил. Да и незачем было запоминать: городок был временным, как всё на войне. Главное далеко от фронта. Безопасно. Насколько вообще может быть безопасно в стране, в которую вошли немцы.

Флёров подвёл его к столу у окна. На столе лежала пластина. Маленькая — с ладонь размером, — серая, матовая, невзрачная. Человек, не знающий, что это такое, прошёл бы мимо и не обернулся. Кусок металла. Но Курчатов знал, и руки у него тоже задрожали, когда он взял пластину и поднёс к свету.

Под микроскопом открылось то, ради чего он не спал последние полгода. Поры. Ровные, одинаковые, одного диаметра — как дырочки в сите, только в тысячу раз мельче. Газовая диффузия требовала именно таких — ни больше, ни меньше. Урановый гексафторид, пропущенный через эту мембрану, разделялся: лёгкий изотоп проходил чуть быстрее, тяжёлый — чуть медленнее. Разница ничтожная, доли процента. Но если повторить тысячи раз, каскадом, ступень за ступенью, — на выходе будет обогащённый уран. Тот самый, из которого можно сделать вещь, о которой Курчатов старался не думать словом «бомба», потому что слово было слишком коротким и слишком страшным для того, что оно означало.

Он смотрел в микроскоп долго. Проверял расчёты, перепроверял, менял увеличение, сдвигал образец, считал поры на единицу площади. Флёров стоял рядом и ждал — терпеливо, не перебивая, понимая, что учитель должен убедиться сам.

— Георгий Николаевич, вы уверены?

— Абсолютно. Проверял с четырёх утра вчера, потом весь день, потом ночь.

— Технология воспроизводима без привлечения заграничного оборудования?

— Да. Я делал пять образцов, все получились.

Курчатов выпрямился. Снял очки, протёр о полу халата — привычка, от которой жена отучала его двадцать лет и не отучила, — надел обратно. Мир вернулся в фокус: лаборатория, приборы, провода на полу, Флёров с его горящими глазами.

— Значит, прорыв.

— Прорыв, Игорь Васильевич.

Они стояли в лаборатории и смотрели на пластину. Маленькая, серая, невзрачная. Она лежала на столе рядом с чьей-то немытой чашкой и карандашом, закатившимся под линейку, и выглядела настолько обыкновенно, что хотелось рассмеяться. Ключ. Один из ключей — не единственный, но первый. До бомбы оставались годы работы: реактор построить, плутоний получить или уран обогатить, конструкцию рассчитать, взрыватель сделать — и каждый шаг был отдельной задачей, отдельной невозможностью, которую предстояло превратить в возможность. Годы. Но без этой пластины — без мембраны с одинаковыми порами — не было бы и первого шага.

— Когда доложите в Москву? — спросил Флёров.

— Утром. Напишу отчёт, отправлю Сталину.

Он произнёс это буднично — «отправлю Сталину» — как другой человек сказал бы «отправлю начальнику» или «отправлю в министерство». За два года он привык к тому, что его отчёты читает человек, который управляет страной. Привык, но не перестал удивляться. Физик из Ленинграда, сын землемера, пишет письма Сталину. И Сталин их читает.

Флёров кивнул и зевнул — широко, по-детски, не прикрывая рта.

— Идите спать, — сказал Курчатов. — Вы не спали всю ночь.

— Вы тоже.

— Я старый, мне можно. А вам нельзя, молодой организм беречь надо.

Он сказал «старый», хотя ему было тридцать семь. На войне люди стареют быстро, а учёные на войне — ещё быстрее, потому что они несут двойную тяжесть: свою работу и понимание того, что означает их работа, если она удастся. Или если не удастся.

Флёров усмехнулся и ушёл. Шаги его затихли в коридоре, и школа погрузилась в тишину — ту особую ночную тишину маленьких городков, которая не бывает полной: где-то лаяла собака, где-то скрипела ставня, где-то далеко, за лесом, прогудел паровоз.

Курчатов остался один. Сел на табуретку у стола — единственный стул в лаборатории забрал себе Харитон, и никто не стал спорить, потому что Харитон был старше и у него болела спина, — и посмотрел на образец.

Четвёртый день войны. Вчера он слушал радио в учительской — единственном помещении, где работал приёмник, и голос диктора, торжественный и тревожный одновременно, сообщал: Минск держится, немцы наступают, бои тяжёлые. Фронт был далеко, в тысяче с лишним километров на запад, и здесь, за Уралом, всё было тихо. Утром пели птицы, днём на улице играли дети — местные, не знающие ни о какой мембране и не подозревающие, что в их школе делают вещь, которая может изменить историю. Вечером садилось солнце, и было красиво, и тишина обманывала, и хотелось верить, что война — это что-то далёкое, происходящее с другими людьми.

Но Курчатов знал лучше. Война была здесь, в этой лаборатории, в этих формулах, в этой серой пластине на столе. На фронте дрались одни, в тылу работали другие, и связь между ними была прямой, как провод между двумя телефонами.

Если фронт не выдержит — всё бессмысленно. Немцы дойдут до Урала, захватят лабораторию, расстреляют людей, заберут наработки. Держитесь там, подумал Курчатов. Он не знал, к кому обращается — к Тимошенко в Минске, к солдатам в окопах, к лётчикам в небе. Ко всем сразу. Мы тут делаем, что можем. Вы держитесь, мы работаем. Вместе победим.

Он взял лист бумаги — обычный, линованный, из школьной тетрадки, другой не было и начал писать отчёт. Подробно, с цифрами, с расчётами, с описанием технологии. Сталин любил детали. За окном начинало светлеть. Небо из чёрного становилось серым, потом синим, и первые лучи солнца легли на подоконник, на стол, на серую пластину, которая лежала рядом с немытой чашкой и ничем не выдавала своей значимости. Пятый день войны начинался. Курчатов дописал последнюю строку, поставил дату, расписался. Перечитал. Подумал и приписал внизу, от руки, не по форме: «Считаю результат принципиально важным. Прошу рассмотреть возможность увеличения финансирования и кадрового обеспечения проекта».

Сложил листы, убрал в конверт, написал адрес. Встал, потянулся, спина хрустнула, колени тоже, и тридцать семь лет отозвались в каждом суставе. Вышел в коридор. «Наши отличники» улыбались со стенда, не подозревая, что в их кабинете физики только что сделан шаг, который однажды изменит мир.