Пробуждение 6. Роковой год

Глава 17 Магнетрон

Берг приехал с папкой на час раньше назначенного. То есть договорённость была — звонок Поскрёбышеву накануне вечером, просьба о встрече, стандартный порядок. Но Сталин, когда увидел его в приёмной в половине девятого утра раньше назначенного на час с лишним, — понял: что-то случилось.

— Товарищ Сталин. Прошу прощения за ранний визит. Дело не терпит.

— Садитесь, Аксель Иванович. Чай?

— Спасибо, нет.

— Что случилось?

Берг открыл папку. Достал один лист исписанный от руки.

— Ленинградский завод. «Светлана». Там у нас производство магнетронов.

— Знаю.

— Вчера пришёл отчёт по плану на апрель. Они выдали шестьдесят процентов нормы.

— Причина?

— Официальная нехватка никеля. Реальная пожар в заготовительном цеху три недели назад. Небольшой, никто не погиб, быстро потушили. Но два станка вышли из строя. Запасных нет. Ждут поставки из Москвы. — Берг помолчал. — Товарищ Сталин. Я ездил в Ленинград на прошлой неделе. Лично, не с проверкой — просто посмотреть.

— И?

— Там один сборочный цех. Один. Двадцать четыре человека в смену, две смены. Если завтра там случится что-то серьёзнее того пожара — мы встанем. Насовсем.

Сталин не ответил сразу. Смотрел на лист в руках Берга. Знал об этом, в общих чертах, в цифрах. Слабое место, которое он с прошлого года собирался закрыть и не закрыл.

— Горький, — сказал он.

— Да.

— Что там?

Берг достал из папки второй лист. Этот уже напечатанный, коротко, по пунктам.

— Площадку выбрали ещё в декабре. Корпус есть — старый, под другое производство, но пригодный. Оборудование частично завезли. Людей нет. Специалистов по магнетронному производству в стране двадцать три человека, из них восемнадцать работают на «Светлане» в Ленинграде. Если их забирать в Горький — «Светлана» падает ещё на тридцать-сорок процентов, пока не обучат новых.

— Сколько времени нужно, чтобы обучить?

— Полгода. Это если хорошие ученики. Это специфическая работа — вакуумные технологии, очень высокие допуски, нельзя торопиться.

— Что с англичанами? — спросил он. — Мы договаривались о схемах.

— Схемы получили. Осенью. Британский магнетрон отличается от нашего, но принцип тот же. Наши инженеры разобрались. — Берг чуть помедлил. Он достал из папки третий лист. Положил на стол — развернул, прижал ладонью, чтобы не сворачивался. тЧертёж. Грубый, карандашный, явно нарисованный впопыхах.

— Это наш магнетрон. — Берг провёл пальцем. — Вот здесь катод, вот резонаторная камера, вот выходная щель. Британский отличается здесь и здесь. — Снова провёл. — Их решение проще в производстве. Меньше операций, меньше брака. Наши ребята посчитали: если перейти на британскую компоновку, производительность цеха вырастет на двадцать пять процентов при том же оборудовании.

— Почему не перешли?

— Потому что это значит переделать всю оснастку. Два месяца завод работает вполсилы, пока переделывают. Но потом двадцать пять процентов плюс. И новый горьковский завод можно сразу строить под британскую компоновку, проще оснастить, быстрее запустить.

Сергей-Сталин смотрел на чертёж. Он не был инженером. Разницу между двумя вариантами магнетрона он мог понять только в общих чертах — принцип, цифры, последствия. Деталей не видел. Но Берг видел и объяснял так, чтобы было понятно без деталей.

— Два месяца вполсилы. Это сколько станций мы не получим?

— Шесть. Может, восемь. — Берг не стал смягчать. — Это много. У нас сейчас темп четыре-пять новых станций в месяц. Два месяца провала это потеря четверти того, что мы могли бы поставить к лету.

— А если не переходить?

— Тогда «Светлана» работает как работает. Шестьдесят процентов в апреле, может, семьдесят в мае. Горький строим параллельно, но медленнее там нет своей оснастки, нужно делать такую же, как в Ленинграде. Это ещё четыре месяца сверху.

— Итого?

— Итого к июню в Горьком ничего. К осени может, что-то. А до осени у нас один цех в Ленинграде, который может сгореть, залиться водой или потерять двух ключевых людей и встать.

— Аксель Иванович. Вы мне сейчас говорите: плохо и медленно или плохо и быстро. Третий вариант есть?

Берг чуть наклонил голову.

— Есть. Но дорогой.

— Говорите.

— Разделить. «Светлана» переходит на британскую компоновку, работает два месяца вполсилы — это минус восемь станций. Одновременно в Горький едут не восемнадцать человек, а шестеро — самые опытные, которые могут обучить остальных. «Светлана» проседает ещё на пятнадцать-двадцать процентов, но не падает. Горький учится на британской компоновке, запускается быстрее. К сентябрю у нас два завода.

— Людей где взять под «Светлану»?

— Радиотехнические факультеты. Там каждый год выпуск. Нужно отобрать сейчас, поставить на практику прямо в цех, не ждать диплома. Три-четыре месяца рядом с опытными — это не специалист, но это человек, который умеет паять вакуумный шов. Хватит.

— Ректоры согласятся отдать студентов без диплома?

— Если придёт правильное письмо, то согласятся.

Сталин усмехнулся. Правильное письмо. Из его кабинета все письма обычно правильные.

— Ещё что?

— Оборудование. Нам нужны токарные станки с очень высокой точностью — выше, чем сейчас есть в Горьком. Свои делаем медленно. Можно купить в Германии у нас ещё действует торговое соглашение. Три-четыре станка, это решаемо. Но нужно решать быстро, пока соглашение работает.

Магнетрон 2 часть.

Последние слова Берг произнёс ровно, никакого подтекста, никакой паузы. Просто факт. Пока соглашение работает. Пока между СССР и Германией пакт, торговля, видимость мира. Это не навсегда.

— Сколько времени у нас есть, чтобы сделать заказ?

— Если решение принять сегодня успеем до конца апреля. Это последний разумный срок.

Сталин взял карандаш, постучал по столу. Один раз, два, три. Думал. Восемь станций это примерно двадцать процентов от того, что они рассчитывали поставить к лету. Двадцать процентов это не катастрофа в цифрах. Но каждая станция это участок границы.

— Хорошо, — сказал он. — Переход на британскую компоновку делайте. Шестеро специалистов в Горький когда можете отправить?

— На следующей неделе.

— Студентов — список мне через три дня. По станкам из Германии дайте спецификацию Микояну сегодня. Он знает, как работать с немцами быстро.

Берг кивнул. Записывал в маленький блокнот — коротко, без лишних слов.

— Теперь второй вопрос, — сказал Берг. — Операторы.

— Что с ними?

— Сорок человек на все станции. Я говорил об этом ещё в июне прошлого года. Сейчас у нас около сорока семи — добавили семерых. Нужно пятьсот.

— Знаю.

— Товарищ Сталин. Сорок семь из пятисот это девять процентов. Это значит, что на большинстве станций некому работать. Мы строим, монтируем, а потом некому сидеть у экрана. Или сидит человек, который прошёл двухнедельные курсы и не понимает, что видит.

— Что видит в смысле?

— РУС-2 показывает отметку на экране. Это не точка с подписью «немецкий бомбардировщик». Это засветка, которую нужно уметь читать. Отличать один самолёт от группы. Определить высоту — ещё сложнее, нужен опыт и понимание того, как работает луч в разных условиях атмосферы. Человек за два месяца это не выучит. За четыре возможно…

— Где брать?

— Физики. Математики. Люди, которые умеют читать данные, а не просто нажимать кнопки. — Берг чуть помолчал. — Я написал письмо в несколько университетов ещё в феврале. Ответил один. Остальные, — он выбрал слово, — медлят.

— Почему медлят?

— Потому что я прошу отдать лучших студентов на военную службу. Ректоры понимают: отдадут — не вернут. Лучшие не вернутся в университет, осядут в армии. Это больно для кафедр.

— Кафедрам объясним, — сказал Сергей.

— Если будет письмо из Кремля поймут.

Сталин взял чистый лист, написал несколько строк. Позвонил Поскрёбышеву.

— Александр Николаевич. Письмо в Наркомат просвещения. По подготовке специалистов для радиолокационных служб. Проект у Берга. К вечеру.

Поскрёбышев ответил «есть» и положил трубку. Берг слушал молча.

— Продолжайте, — сказал Сталин.

— Последнее. Связь между станциями и штабами ПВО.

В прошлом году Берг говорил, что нужна прямая телефонная линия от каждой станции в штаб округа. Не через коммутатор. И стандартный протокол передачи данных: не «вижу что-то на северо-востоке», а «отметка, азимут столько-то, дальность столько-то, скорость такая-то».

— Где будут дыры?

Берг убрал листки, достал карту — небольшую, с карандашными отметками. Разложил.

— Вот здесь. — Он показал участок западнее Минска. — Здесь должно быть три станции, будет одна. Здесь две, не будет ни одной. — Ещё один участок, южнее. — Это Прибалтика: там строим, но медленно. Грунт сложный, связь тянуть долго.

— Прибалтика это удар через Литву.

— Я понимаю.

— Что там можно сделать до июня?

— Если дать ещё одну бригаду монтажников и переложить туда три станции из второй линии — можно закрыть один из двух провалов. Второй нет. Там просто нет готовых позиций.

— Монтажников дам, — сказал Сталин. — Три станции переложить — решайте с Тимошенко. Он скажет, где можно взять из второй линии, чтобы первая не просела.

Берг кивнул.

— Есть ещё один вопрос. Неприятный.

— Говорите.

— Операторы, они работают. Но они не отдыхают. — Берг сказал это просто, без жалобы. — График: двенадцать часов у экрана, двенадцать свободны. Но станции работают круглосуточно, и смены нет кем перекрывать. Люди сидят по четырнадцать, по шестнадцать часов. После шести часов у экрана концентрация падает. После десяти человек видит, но не замечает. Пропускает отметки.

— Пропускают?

— Были случаи. Не систематически, но были. Один раз оператор под Ленинградом не заметил группу — решил, что помеха. Оказалось финский самолёт, нарушение границы. Он улетел, мы спохватились через час.

— Финский самолёт это не война.

— Нет. Но если на том же экране появится немецкий бомбардировщик, а оператор двенадцать часов смотрит в точку и не спал нормально трое суток, то результат может быть другим.

Сталин встал, прошёлся к окну. Апрельское небо немного прояснилось, сквозь облака пробивался свет. Во дворе кто-то прошёл торопливо.

— Что можно сделать прямо сейчас?

— Уменьшить смену. Восемь часов максимум. Это значит, что часть станций придётся переводить на сокращённый режим.

— Днём не нужны?

— Нужны. Но риск ночного удара на рассвете выше. Это я могу обосновать по статистике норвежской кампании: немцы атакуют между четырьмя и шестью утра. — Берг помолчал. — Хотя здесь может быть иначе.

— Иначе, — согласился Сталин.

Иначе — это слово, которое он повторял себе уже несколько лет. В той истории всё было так-то. Здесь может быть иначе.

— Сделайте так, — сказал он. — Восемь часов смены. Самые опытные только на ночную вахту и рассвет. Остальные как успеете.

— Понял.

— И ещё. Вот это, — он показал на список в папке Берга, — провалы в прикрытии, Прибалтика, дыры. Это не для общего доклада. Это для меня, для Шапошникова, для Тимошенко. Больше никто не должен знать точно, где у нас нет глаз.

Берг чуть прищурился.

— Утечка?

— Немцы интересуются нашими заводами. Ковров видели. Что они знают о радарах не знаю. Но если знают, где дыры будут бить туда в первый день.

— Понял.

Берг закрыл папку. Встал, поправил пиджак, который всё равно сидел не так. Берг откозырял по-военному, хотя был в штатском. Привычка. Вышел. В кабинете стало тихо.