Пробуждение 6. Роковой год

Глава 35 Воздух

В семь утра радарная станция РУС-2, стоящая в восьмидесяти километрах севернее, засекла группу. Сержант Морозов сидел у экрана, смотрел на зеленоватое свечение. Пятна появились справа, сверху, двигались. Медленно, но двигались.

Он считал. Один, два, три… десять, двенадцать. Нет, больше. Сливались в одно большое пятно. Сорок? Пятьдесят?

Взял трубку.

— Штаб ПВО? Морозов, РУС-2. Группа неопознанных, квадрат двести сорок восемь, высота предположительно четыре тысячи, курс сто двадцать, скорость двести-двести двадцать. Количество от сорока и выше.

Оператор на том конце повторил. Записал. Морозов положил трубку, снова уставился в экран. Пятно двигалось. Медленно, но упорно. Время от засечки до звонка в штаб истребителей — четыре минуты. Ещё пять минут на подъём дежурных. Девять минут. За девять минут немцы пройдут тридцать километров. У истребителей будет время. Должно быть.

— Подъём! Немцы идут на Минск, сорок плюс!

Он дёрнул стартер. Мотор чихнул, закашлялся, поймал ритм. Рядом Петров заводился, Михайлов, Громов. Вся эскадрилья. Двенадцать машин, три звена.

Дубровин по рации, голос спокойный:

— Первое звено курс девяносто, высота четыре. Второе за мной, набор до пяти. Третье резерв, подъём через три минуты. Бомбардировщики идут строем, без прикрытия. Атаковать сверху, бить ведущих. Вопросы?

Никто не ответил. Костенко выруливал на полосу — траву примяли вчера, когда садились, но всё равно кочки, ямы. Машина прыгала, стучала. Дал газ. Побежал.

Отрыв. Земля внизу, лес зелёной стеной. Набирал высоту — двигатель ревел, кабину трясло от вибрации. Высотомер полз — тысяча, две, три. Справа Петров, слева Михайлов, сзади Громов. Четыре тысячи. Дубровин вёл их на восток, потом развернул на юг. Костенко смотрел вниз — облаков мало, видимость хорошая. Где-то там внизу Минск. Город, который вчера ещё жил обычной жизнью.

— Вижу, — голос Дубровина в наушниках. — Одиннадцать часов, ниже нас.

Посмотрел туда, куда указывал командир. Точки. Много точек, строем. Юнкерсы, Ju-88, узнал силуэты даже издалека. Двухмоторные, пузатые от бомбовой нагрузки. Шли тройками. Он начал считать, сбился. Много. Сорок точно, может больше.

— Атакуем, — Дубровин, всё так же спокойно. — Первое и второе звенья со мной. Заход сверху, по ведущим. Третье подчищать.

Перевернув машину, он пошёл вниз. Скорость росла. Ветер выл в расчалках, приборы прыгали. Прицел навёл на ведущего юнкерса в первой тройке. Подходил быстро, немцы ещё не видели — шли спокойно, без манёвра. Триста метров. Двести. Сто. Палец на гашетке.

Огонь. Пушка долбанула, машину тряхнуло от отдачи. Трассеры пошли в нос бомбардировщика, прошлись по кабине, по мотору. Он видел как стекло кабины раскололось, как мотор вспыхнул, как юнкерс качнулся, пошёл вниз. Пролетел мимо, развернулся. Вокруг — хаос. Дубровин снял второго, Михайлов третьего. Громов заходил на четвёртого. Немцы разваливали строй, кто куда. Бомбы сыпались вниз, куда попало — лес, поле, кто-то на деревню попал. Но не на Минск. До Минска им не дойти. Немецкий стрелок открыл огонь. Костенко увидел трассеры — красные точки, шли мимо, метрах в двух. Развернулся, ушёл из-под огня. Заходил снова, сбоку. Юнкерс разворачивался, неуклюжий, тяжёлый. Костенко бил по фюзеляжу, по крылу. Попал в бензобак. Вспышка, пламя, дым. Бомбардировщик свалился штопором.

Два. Он сбил двух за одну атаку.

— Уходят! — Петров, голос высокий, взволнованный. — На запад разворачиваются!

Немцы ломали строй, разворачивались кто как, сбрасывали бомбы, лишь бы легче стать. Шли на запад, к своим. Истребители преследовали, снимали по одному. Ещё один попался — отставший, дымил, шёл низко. Зашёл сзади снизу, длинная очередь под брюхо. Попал. Юнкерс качнулся, накренился, пошёл к земле. Костенко видел как экипаж выпрыгнул — трое парашютов раскрылись, белые купола. Четвёртого не было. Видимо, убили или не успел.

Патроны кончились. Пушка молчала, пулемёты тоже. Он развернулся на восток, лёг на обратный курс. Внизу лес, дым от разбившихся самолётов. Семь столбов насчитал. Может восемь.

По рации Дубровин считал:

— Первое звено доложить.

— Костенко три подтверждённых. Петров один вероятный, Михайлов два подтверждённых, Громов два подтверждённых.

— Второе звено?

— Ларионов один подтверждённый, Семёнов сбит, Крылов два подтверждённых, Белов один подтверждённый.

— Третье?

— Ковалёв сбит, Морозов один подтверждённый…

Дубровин суммировал:

— Возвращаемся.

Летел и думал, треть… остальные ушли, но бомбы сбросили куда попало. Минск не накрыли. А могли. Если бы не радар, не предупреждение, не подъём заранее — пришли бы поздно. Немцы отбомбились бы спокойно, ушли.

Планировал, тянул, еле дотянул до площадки. Сел жёстко, подпрыгнул, чуть не выкатился за границу. Остановился, мотор чихнул последний раз, замолчал.

Вылез из кабины, ноги подкашивались. Адреналин выходил, накатывала слабость. Сел на траву рядом с машиной, закурил. Руки тряслись. Второй бой за день, а ощущения будто первый.

Савельев подошёл, оглядел машину. Присвистнул.

— Тебя Бог любит, лейтенант. Вон, масляный бак пробили. Ещё минута и мотор бы заклинило в воздухе.

— Дотянул.

— Везучий.

Петров садился. Его машину тоже потрепали — элерон дырявый, хвост в дырах. Но летала. Михайлов сел чисто, без повреждений. Громов с пробитым колпаком.

Семёнова и Ковалёва не было. Двое. Двадцать процентов потерь за один вылет. Дубровин собрал их у своей машины. Стоял, молчал, смотрел. Потом:

— Четырнадцать за двоих — неплохой обмен. Семёнов погиб. Видел кто?

Громов кивнул:

— Стрелок его достал. В мотор попал, загорелся. Семёнов не выпрыгнул.

— Ковалёв?

— Не знаю. Видел — его машина пошла вниз, дымила. Может сел где.

— Может, — согласился Дубровин, но голосом было понятно — не верит. — Техники, доложить сколько боеспособных к следующему вылету?

Савельев посовещался с другими:

— Шесть машин готовы. Ещё три можем за два часа. Остальные дольше.

— Значит, через два часа девять готовых. Хорошо. Отдыхайте, пока можете. Следующий вылет после полудня.

Лёг под крылом своего ишака на брезент, который техники расстелили. Закрыл глаза. Хотел спать, но не спалось. В голове прокручивалось — заход, выстрел, вспышка, второй юнкерс, трассеры прошли мимо — снова выстрел. Три сбил. Чёрт. Три немецких экипажа рухнули вниз, экипажи по четыре человека. Двенадцать человек убил за один заход.

Открыл глаза. Смотрел в небо. Облака плыли, белые, кучевые. Красиво. Тихо. Как будто войны нет. Думал о девчонке из Минска. Таня. Встречались месяц, она работала в библиотеке, смешно морщила нос когда смеялась. Он обещал вернуться в субботу, позвать в кино. Не пришёл. Война началась. Интересно, что она подумала? Что бросил? Или поняла? Напишет письмо. Когда-нибудь. Если выживет.

Петров подсел рядом. Молодой, лицо бледное.

— Как?

Петров помолчал.

— Страшно было.

— Нормально. У всех страшно.

— Я промахнулся. В первой атаке, помнишь? Стрелял издалека, мимо.

— В следующий раз ближе подойдёшь.

— А если не будет следующего раза?

Он посмотрел на Петрова.

— Будет. Через два часа вылет. Вот тебе и следующий раз.

Петров усмехнулся. Слабо, но усмехнулся.

— Ты троих сбил. Я ни одного.

— Повезло. У них стрелки были неопытные, плохо стреляли.

Они помолчали. Савельев возился с мотором, матерился вполголоса. Михайлов спал, укрывшись плащ-палаткой. Громов курил, смотрел в небо. Война. Вчера её не было, сегодня есть. Завтра тоже будет. И послезавтра. И дальше.

В полдень подняли снова. Девять машин, три звена. Патрули над Минском, немцы могли прийти ещё раз.

Летали два часа, кругами. Внизу город, улицы, площади. Люди бегали маленькие, как муравьи. Грузовики, машины. Эвакуация шла. Немцев не было. Тихо. Только свои истребители патрулировали, волнами.

Радист доложил группа замечена южнее, идут в обход. Третья эскадрилья поднялась, перехватила. Сбили четырёх, остальные ушли. Вернулись. Заправка, проверка, снова в воздух. Третий вылет за день.

Этот раз встретили мессеры. Шестёрка Bf-109, шли прикрывать бомбардировщиков. Бой начался на пяти тысячах. Костенко увидел их сверху — серые, быстрые, красивые. Опасные. Мессер был быстрее ишака, маневреннее на вертикали. Но ишак вертелся лучше на горизонтали, виражи затягивал круче.

Дубровин повёл их в атаку. Немцы увидели, развернулись навстречу. Лобовая. Костенко шёл прямо на ведущего мессера, оба стреляли одновременно. Трассеры прошли мимо, в метре от кабины. Он дёрнул ручку, ушёл вниз, мессер пролетел сверху. Развернулся. Мессер тоже развернулся, пошёл на новый заход. Костенко повернул влево, резко, крутой вираж. Ишак лёг на крыло, закрутился. Мессер попытался следовать, но радиус больше — не догнал вираж. Костенко оказался у него на хвосте. Выстрел. Короткая очередь. Попал в хвост мессера, куски обшивки полетели. Немец задымил, ушёл вниз.

Не добил. Другой мессер зашёл Костенко в хвост, стрелял. Он услышал удары — попали в крыло, в фюзеляж. Пошёл вниз, пикировал, сбрасывая высоту. Мессер за ним, гонится.

— Костенко, у тебя на хвосте! — Громов.

— Вижу!

Тянул пикирование, скорость под пятьсот. Мессер отстал, не любили немцы пикировать круто, моторы грелись. Костенко вышел из пике на двух тысячах, развернулся. Мессеры уходили. Не все, двое горели на земле, один пикировал в дыму. Остальные на запад, домой.