Пробуждение 6. Роковой год

Глава 20 Что-то грядет

Письмо от Функа пришло в мае. Не официальное, опять личное, как в феврале. Конверт обычный, берлинская марка, почерк знакомый. Рихтер вскрыл его вечером, в своей комнате, не в кабинете. В кабинете он читал служебное. Личное здесь, за столом у окна, с рюмкой коньяка.

Функ писал коротко. Сначала про семью: жена здорова, сын вернулся с учений, дочь поступила в университет. Потом несколько строчек о берлинской погоде. И в конце, отделённое абзацем:

«Дата определена. Конец мая — начало июня. Больше писать не стану. Береги себя».

Рихтер перечитал последний абзац дважды. Потом сложил письмо, убрал в ящик стола. Там уже лежало февральское — «к лету, говорят, всё определится». Теперь вот это.

Он взял рюмку, отпил. Коньяк был хороший — французский, из дипломатических запасов один из немногих реальных преимуществ дипломатической жизни.

Начало мая, листья уже вовсю, тополя дают пух. Москва в мае была, пожалуй, лучшим временем. Он думал об этом без иронии, просто факт. Белые ночи ещё не начались, воздух тёплый, сирень цветёт везде. В прошлом году он видел её у какой-то стены в центре — огромный куст, почти дерево, лиловый. Шёл мимо, остановился. Постоял минуты три, не понимая зачем.

Через месяц всё это будет другим.

Он встал, подошёл к окну. Переулок был тихий в этот час, половина десятого, люди уже по домам. Редкий прохожий, редкая машина. Детский смех откуда-то издалека — двор за домами, дети гуляют допоздна, лето идёт. Обычный майский вечер в обычном городе.

Рихтер смотрел на него и думал о Функе. Они познакомились в тридцать пятом, в Вене. Оба молодые, оба только вошли в систему, оба думали, что делают важное дело. Функ был из аналитиков усидчивый, методичный, умел работать с большими массивами данных, находить связи там, где другие видели хаос. Рихтер работал в поле. Разные склонности, разные методы. Иногда спорили до ночи: что важнее, точная информация или правильная интерпретация. Потом разошлись по разным углам и перестали спорить, только изредка переписывались.

Теперь Функ писал: «Дата определена». И «больше писать не стану».

Значит боится. Значит, понимает, что письма читают. И всё равно написал. Рихтер вернулся к столу, сел.

Три-четыре недели. Может, меньше. Достал блокнот, свой, личный, не официальный. Тот, который сжёг бы при первых признаках неприятностей. Открыл на последней записи — март, после того как Вебер уехал. Карандаш.

Написал: «Май. Дата получена. Функ».

Посмотрел на эту строчку. Потом листнул назад, перечитал записи за несколько месяцев. Он смотрел на эти записи — неровный карандашный почерк, сокращения, которые понял бы только он сам. Работа нескольких лет. Маленькие детали, которые складывались в картину. Картину, которую он нарисовал честно и которую никто не захотел видеть.

Рихтер закрыл блокнот. В кабинете он появился в десять. Секретарь уже был за своим столом аккуратный, свежевыбритый, с утренней почтой разложенной по стопкам.

— Доброе утро, герр Рихтер.

— Доброе утро. Что-нибудь срочное?

— Из управления — запрос по торговым переговорам. И личное — вам, из Берлина.

Личное было от матери. Рихтер убрал в карман, не читая — потом. По торговым переговорам посмотрел быстро: ничего нового, Микоян тянул резину, немцы давили на поставки нефти. Стандартная ситуация, которая продолжалась уже год.

— Когда последний раз делали полный обзор по промышленным объектам?

— В феврале. Плановый квартальный.

— Сделайте ещё один. Сейчас.

— Приоритет?

— Нет. Просто сделайте. К концу недели.

— Хорошо.

Рихтер прошёл в свой кабинет. Закрыл дверь. Сел за стол.

На столе стопка папок. Отчёты за апрель, его собственные записки, переписка с управлением. Всё это он должен был читать, анализировать, писать. Он взял верхнюю папку. Открыл. Производство алюминия рост на восемнадцать процентов за квартал.

Хассель явился сам, просто постучал и вошёл, не дожидаясь ответа.

— Герр Рихтер. Есть минута?

Рихтер отложил папку.

— Есть.

Хассель закрыл за собой дверь. Подошёл к столу, сел напротив без приглашения. В

— Я слышал, вы дали секретарю задание по промышленным объектам.

— Да. Квартальный обзор.

— Внеплановый.

— Да.

Хассель смотрел на него. Без улыбки — впервые за несколько месяцев Рихтер видел его без этой холодной, контролируемой улыбки. Просто смотрел.

— Зачем?

Рихтер помолчал секунду.

— Потому что хочу знать, как изменились объёмы производства за последний квартал.

— Зачем вам это сейчас?

— Это моя работа. Собирать информацию.

— Берлин закрыл вашу линию по стрелковому оружию. Новых заданий не поступало. — Хассель говорил ровно, без нажима. — Что именно вас беспокоит?

Рихтер посмотрел на него. Хассель был неприятным человеком и плохим союзником. Но он был не дурак. И сейчас в его голосе не было обычного надзорного тона — было что-то другое. Может, любопытство. Может, беспокойство.

— Ничего конкретного, — сказал Рихтер. — Общий фон. Иногда полезно смотреть на картину целиком, а не по деталям.

— Что видите?

— Активность растёт. Эшелоны, производство, учения. Не резко — постепенно, месяц за месяцем. Но линия идёт вверх.

— Это значит, что они готовятся.

— Это значит, что они готовятся.

— Берлин считает, что это не имеет значения, — сказал он наконец. — Я читаю те же сводки, что и вы. Берлин считает, что они не успеют.

— Я знаю, что считает Берлин.

— А вы?

Рихтер не ответил сразу. Подумал о том, что у него под рукой папки, записи, всё накопленное.

— Я думаю, что они изменились, — сказал он. — Не так быстро, как нам хотелось бы верить. И не так медленно, как нам удобно думать.

Хассель кивнул. Встал.

— Делайте свой обзор. — Остановился у двери. — Герр Рихтер. Если вы напишете что-то, что Берлин сочтёт излишне пессимистичным…

— Я знаю.

— Хорошо. — Вышел.

Хассель предупредил его. Не угрожал — предупредил. Это был неожиданно человеческий жест от человека, которого Рихтер всё это время считал чиновником и соглядатаем. Может, он тоже что-то чувствовал. Может, в Берлине тоже были люди, которые чувствовали и молчали.

Отчёт он написал в конце недели.

Секретарь принёс данные в четверг аккуратно, по пунктам. Производство стали: плюс двадцать два процента к прошлому кварталу. Алюминий: плюс восемнадцать. Медь: без изменений, видимо, уже на пределе. Танковое производство по косвенным признакам. Авиазаводы: данных мало, но поставки алюминия на московские предприятия выросли.

И отдельно, в конце, маленькая строчка, которую Краузе добавил без комментариев: «Посольство Германии уведомлено советским МИД о введении ограничений на передвижение дипломатического персонала за пределы Москвы. Приказ от 12 мая».

Рихтер прочитал эту строчку дважды. Ограничения на передвижение. Раньше таких не было. Или были, но без официального уведомления. Он написал отчёт. Сухой, без выводов только цифры и наблюдения. Производство растёт. Передвижение ограничено. Эшелоны идут. Это был хороший, честный отчёт такой, который любой аналитик мог прочитать и сделать выводы сам.

Запечатал. Отдал курьеру. Потом сидел в пустом кабинете и думал о том, что это, скорее всего, последний его отчёт из Москвы. Не потому что его отзовут — этого не будет, не успеют. Просто потому что после начала войны посольство закроют. Дипломатов посадят в поезда и отправят домой. Вот и всё.

Вечером он вышел гулять. Он не искал ничего конкретного просто ходил. Арбат, Тверская, набережная. Москва в мае это особый запах: тополиный пух, асфальт после дождя, где-то жарят что-то, откуда-то музыка. Патефон в открытом окне, второй этаж, танго.

Он шёл по Тверской и смотрел на людей. Вот женщина с сеткой возвращается из магазина, несёт хлеб и что-то в бумаге. Вот двое молодых, идут рядом, смеются. Вот старик на скамейке — газета на коленях, дремлет. Вот мальчишка с велосипедом, тащит его за руль, колесо спущено. Обычные люди. Обычный вечер.

Через месяц может раньше всё это изменится. Женщина с хлебом будет стоять в очереди по карточкам, если будет. Молодые, которые смеются, один из них, скорее всего, пойдёт на фронт. Старик будет слушать радио и ждать новостей. Мальчишка с велосипедом — кто знает…

Рихтер не думал об этом с жалостью. Он думал профессионально: вот что изменится, вот как изменится, вот почему. Годы в Москве научили его смотреть на людей как на переменные в уравнении. Это было удобно и немного пугающе.

Иногда он пробовал думать иначе. Смотреть не на переменные, а на людей. Женщина с сеткой у неё дома муж, может, дети. Старик на скамейке он пережил одну войну, гражданскую, может, ещё ту, японскую. Теперь вот ещё одна.

Остановился у цветочного ларька. Сирень — большие охапки, белая и лиловая, запах бьёт за три метра. Женщина за прилавком глядела равнодушно. Рихтер стоял, не уходил.

В прошлом году у той стены он остановился тогда на три минуты и не понимал зачем. Сейчас понимал. Просто красиво. Просто май. Просто три минуты, когда ни о чём не думаешь. Он пошёл дальше.

За неделю до предполагаемой даты он написал последний отчёт. Не официальный, тот уже ушёл. Написал для себя. В блокноте, карандашом, в той же манере, что всегда.

Написал всё, что знал. Написал и о своей ошибке. Страница, потом ещё полстраницы.

Он перечитал написанное. Хороший текст, точный. Потом сжёг. Потому что это было бессмысленно. Смотрел на пепел в пепельнице и думал: это уже второй раз. В феврале письмо Канарису. Теперь вот это. Может, он стал профессионалом слишком давно?

Вебер уехал в конце апреля. Рихтер проводил его до вокзала, неофициально, просто прошлись пешком от метро. Вебер нёс чемодан и молчал. На перроне они пожали друг другу руки.

— Удачи, — сказал Рихтер.

— Вам тоже. — Вебер взял чемодан, пошёл к вагону. Потом обернулся. — Герр…

— Да.

— Вы так и останетесь здесь?

— Пока.

— Зачем?

Рихтер подумал. Хороший вопрос. Ответ был несложным — он дипломат, посольство не закрывают без причины, приказа об отъезде нет. Но это был формальный ответ.

— Потому что так надо, — сказал он.

Вебер кивнул и исчез в вагоне. Поезд ушёл. Рихтер стоял на перроне ещё минуту, потом пошёл обратно. В последние дни мая посольство стало тихим.

Не мёртвым, просто тихим. Люди работали, телефоны звонили, почта приходила. Но разговоры стали короче. Смотрели иначе. Хассель стал меньше говорить. Это было заметно — человек, который всегда находил повод для разговора, теперь проходил мимо, кивал и шёл дальше. Может, тоже получил письмо от кого-то. Может, просто что-то чувствовал. В пятницу Краузе спросил, не смотря в глаза: «Герр Рихтер, вы думаете, нам скоро нужно будет паковать?» Рихтер ответил: «Не знаю». Это была правда.

Числа двадцатого он снова вышел гулять. Короткие ночи ещё не настали, но темнело поздно — в одиннадцатом часу, и то не по-настоящему, просто сумерки. Он шёл по Тверской, потом свернул, вышел на набережную.

Москва-река в этот час чёрная, тихая, огни на другом берегу отражаются в воде. На мосту несколько прохожих. На скамейке влюблённые, сидят близко, не смотрят ни на кого.

Рихтер остановился у парапета. Посмотрел немного на воду и пошел обратно.