Пробуждение 6. Роковой год

Глава 8 Доклад

Вебер пришёл в воскресенье, как договаривались. Рихтер ждал его в парке Горького, на той же скамейке, где они встречались в прошлый раз. Февраль выдался мягким — всего минус пять, почти весна по московским меркам. Снег подтаивал, с крыш капало, под ногами хлюпала серая каша. Люди гуляли семьями, дети катались с горки на санках, где-то играл патефон. Агент появился ровно в два — пунктуальный, как всегда. Пальто застёгнуто, шарф обмотан вокруг шеи, в руках газета. Выглядел спокойным, но Рихтер заметил, как он оглядел аллею, прежде чем подойти. Профессиональная привычка, въевшаяся в кровь.

— Герр Мюллер.

— Карл. Присаживайтесь.

Вебер сел рядом, развернул газету — «Правда», четыре дня назад, — и положил на колени. Со стороны выглядело так, будто два знакомых читают прессу и обмениваются мнениями о погоде.

— Как съездили? — спросил Рихтер.

— Хорошо. Познавательно.

— Рассказывайте.

Вебер рассказывал почти час.

Он начал с вокзала, маленький город, провинциальный, ничего особенного. Гостиница, в которой портрет Сталина висел даже в туалете. Завод — огромный, три тысячи человек, три смены, работа кипит. Охрана на проходной, молодой сопровождающий по имени Саша, который старательно уводил его от всего интересного.

— Двери с вооружённой охраной, — говорил Вебер, глядя в газету. — Участки, огороженные ширмами. Люди, которые заходят туда и выходят с озабоченными лицами.

— Вы что-нибудь видели конкретное?

— Нет. Но я слышал.

Он рассказал о столовой, о седоусом инженере, который проболтался о Симонове. Потом о пивной, о разговоре рабочих, о «чём-то среднем» между винтовкой и автоматом, о новом калибре.

— Они говорили об этом открыто?

— Не то чтобы открыто. Понизив голос, оглядываясь. Но говорили. Видимо, на заводе это секрет Полишинеля* — все знают, никто не говорит вслух, но в пивной после третьей кружки язык развязывается.

(Выражение «секрет Полишинеля» появилось в конце XVI века на сцене ярмарочного театра Франции.)

Рихтер слушал, не перебивая. В голове складывалась картина.

— Имя, — сказал он. — Вы уверены в имени?

— Симонов. Да, уверены. Его упоминали несколько раз, в разных контекстах. Конструктор, работает над чем-то новым, не выходит из цеха, жена плачет. — Вебер позволил себе тень улыбки. — Русские любят драматизировать.

— Это всё?

— Почти. Ещё одна деталь. — Вебер перевернул страницу газеты, не глядя на текст. — В последний день, когда я уезжал, женщина на стойке гостиницы сказала что-то странное. «Приезжайте ещё». Обычная вежливость, но интонация… Мне показалось, что она знает, зачем я приезжал.

— Показалось?

— Может быть. Может быть, паранойя. Но в этой стране паранойя признак здравого смысла.

Рихтер кивнул. Он понимал, о чём говорит Вебер. В Москве было невозможно знать наверняка, следят за тобой или нет. НКВД было везде и нигде, как воздух, как давление, которое ощущаешь, но не можешь измерить.

— Вас не остановили? Не задержали?

— Нет. Командировка прошла штатно. Я даже получил благодарность от местного начальства за консультации по станкам. — Вебер сложил газету. — Если за мной следили, то очень хорошо.

— Или не следили вообще.

— Или так.

Они помолчали. Мимо прошла женщина с коляской, колёса скрипели по мокрому снегу. Ребёнок внутри спал, укрытый одеялом.

— Что вы собираетесь делать с этим? — спросил Вебер.

— Написать отчёт. Отправить в Берлин.

— И?

— И ждать. Как всегда.

После ухода Вебера, Рихтер ещё полчаса сидел на скамейке.

Он думал о том, что услышал. Симонов. Новый калибр. Проект на самом верху. Всё сходилось — информация от Лебедева, запрос из Берлина, теперь это. Три источника, три подтверждения. Достаточно, чтобы написать серьёзный отчёт. Но достаточно ли, чтобы Берлин обратил внимание? Он встал, прошёлся по аллее. Ноги затекли от долгого сидения, холод пробрался под пальто. Пора было возвращаться.

В посольство он пришёл к пяти. Поднялся к себе в кабинет, зажёг лампу, сел за стол. Достал чистый лист бумаги и начал писать. Отчёт получался длинным. Он начал с предыстории — запрос из Берлина, потеря контакта Лебедева, решение отправить Вебера. Потом детали поездки: завод, охрана, закрытые участки. Разговоры с инженерами, слухи в пивной, имя Симонова. И наконец выводы.

Выводы он формулировал осторожно, взвешивая каждое слово. Не «русские создают новое оружие», а «имеются основания полагать». Не «это изменит баланс сил», а «может представлять интерес». Язык разведки — язык предположений и оговорок, в котором категоричность считается дурным тоном.

Он писал:

'По совокупности данных, на заводе № 2 в Коврове ведётся разработка нового образца стрелкового оружия под патрон промежуточного калибра (между винтовочным и пистолетным). Проект носит секретный характер и, по непроверенным данным, курируется на высшем уровне.

Конструктор — Симонов С. Г., ранее известный по работе над автоматической винтовкой АВС-36. Сроки и этап разработки неизвестны. Однако интенсивность работы указывает на высокий приоритет проекта.

Он перечитал написанное, поправил несколько фраз, переписал набело. Запечатал в конверт, пометил грифом секретности. Завтра отправит дипломатической почтой. Через неделю — ответ. Или через две. Или вообще никакого ответа, только сухая отписка «принято к сведению».

Он положил конверт в сейф и вышел из кабинета. В коридоре его ждал Хассель. Первый секретарь стоял у окна, делая вид, что любуется видом на переулок. При появлении Рихтера обернулся, улыбнулся.

— А, герр Рихтер. Работаете в воскресенье? Похвальное усердие.

— У меня много дел.

— Не сомневаюсь. — Хассель подошёл ближе, понизив голос. — Я слышал, вы отправляли кого-то в командировку. В провинцию. По делам, не связанным с вашими прямыми обязанностями. Рихтер почувствовал, как внутри что-то напряглось.

— Я не понимаю, о чём вы говорите.

— Нет? — Хассель склонил голову набок, как любопытная птица. — Странно. Мне показалось, что вы в последнее время проявляете… как бы это сказать… инициативу. Инициативу, которая выходит за рамки ваших полномочий.

— Моя инициатива согласована с Берлином.

— Разумеется. Всё всегда согласовано с Берлином. — Хассель снова улыбнулся, но глаза его оставались холодными. — Я просто хочу напомнить, герр Рихтер, что мы работаем в команде. И в команде принято делиться информацией. Особенно когда эта информация касается вопросов безопасности рейха.

— Когда у меня будет что-то, чем стоит делиться, я непременно вас проинформирую.

— Буду ждать с нетерпением.

Хассель отступил, давая дорогу. Рихтер прошёл мимо, чувствуя его взгляд на своей спине. У лестницы обернулся — Хассель всё ещё стоял у окна, всё ещё смотрел.

Доклад 2 часть.

Вечером Рихтер сидел в своей комнате и пил коньяк. Комната была маленькой — кровать, шкаф, стол, стул. Окно выходило во двор, где днём играли дети посольских сотрудников. Сейчас двор был пуст, только снег блестел в свете фонаря. Он думал о Хасселе. Партийный надзиратель всегда был помехой, но раньше он ограничивался общим надзором — проверял почту, посещал собрания, писал отчёты о моральном духе персонала. Теперь он лез глубже. Откуда он узнал о командировке Вебера? Кто-то из охраны? Или сам Вебер проговорился где-то, с кем-то?

Неважно. Важно то, что Хассель будет копать дальше.

Рихтер отпил коньяку, поморщился. Он устал. Устал от двойной игры, от постоянного напряжения, от ощущения, что враги повсюду — и снаружи, и внутри.

За стеклом — Москва. Огромный город, миллионы людей, каждый со своими секретами. Город, который он пытался понять три года и не понял до сих пор. Город, который, возможно, скоро станет полем битвы. Рихтер стоял у окна и смотрел на снег, и думал о том, что время уходит. Для русских. Для немцев. Для всех.

На следующий день он отправил отчёт. Дипломатическая почта уходила по понедельникам и четвергам. Он передал конверт курьеру, получил расписку, вернулся в кабинет. Теперь только ждать.

Ожидание было худшей частью работы. Дни тянулись медленно, заполненные рутиной: отчёты, встречи, официальные приёмы. Он улыбался нужным людям, говорил нужные слова, играл роль второго секретаря по культурным вопросам. Роль, которая давно стала второй натурой.

В среду был приём в шведском посольстве — день рождения атташе, формальный повод для неформального общения. Рихтер пошёл, потому что не пойти означало бы привлечь внимание. Три часа улыбок, рукопожатий, бессмысленных разговоров о погоде и искусстве.

Швед подошёл к нему у буфета.

— Герр Рихтер. Давно не виделись.

— Герр Линдквист. Как поживаете?

— Спасибо, неплохо. — Швед взял бокал шампанского, отпил. — Знаете, я вспоминал наш разговор. О русских учениях.

— И что вспомнили?

— Те радиостанции, о которых я упоминал. Компактные, переносные. — Линдквист понизил голос. — Я навёл справки через свои каналы. Оказывается, это новая модель, только что запущенная в производство. Русские называют её РБМ — радиостанция батальонная модернизированная.

Рихтер слушал, стараясь не выдать интереса.

— И что в ней особенного?

— Дальность до двадцати километров. Вес около пятнадцати килограммов, один человек унесёт. И главное они производят их сотнями. Может, тысячами. — Швед допил шампанское. — Я не специалист, но мне сказали, что это серьёзно. Такой связи у них раньше не было.

— Интересно.

— Правда? — Линдквист посмотрел на него с любопытством. — Я думал, вам это уже известно.

— Не всё доходит до нас сразу.

Швед кивнул и отошёл. Рихтер остался у буфета, вертя в руках пустой бокал. Радиостанции. Связь. Ещё один элемент картины, которая начинала обретать очертания. Русские готовились.

На следующий день он встретился с одним из своих информаторов мелким чиновником из наркомата торговли, которого использовал для получения экономической статистики. Человек бесполезный в смысле военных секретов, но полезный для общей картины.

Они сидели в кафе на Петровке, пили скверный кофе. Информатор нервничал, как всегда. Вертел головой, оглядывался на дверь, теребил салфетку.

— Вы хотели узнать о поставках? — спросил он шёпотом.

— Да. Что нового?

— Многое. — Информатор достал из кармана сложенный листок, передал под столом. — Вот цифры за январь. Сталь, алюминий, медь. Производство выросло на пятнадцать процентов по сравнению с прошлым годом.

— Куда идёт?

— Официально — на гражданские нужды. Станки, автомобили, трактора. — Информатор усмехнулся. — Но я видел накладные. Половина уходит на заводы, которых нет в официальных списках. Номерные, секретные.

— Какие именно?

— Не знаю. Номера и адреса всё. Но судя по объёмам… это что-то большое. Очень большое.

Рихтер убрал листок в карман. Агент допил кофе, встал.

— Мне пора. Будьте осторожны, герр Мюллер. Времена меняются.

— Что вы имеете в виду?

— Ничего конкретного. Просто… атмосфера. Люди стали молчаливее. Проверки участились. Как будто все чего-то ждут.

Он ушёл. Рихтер остался сидеть, глядя в окно. Атмосфера. Да, он тоже это чувствовал. Сгущение, уплотнение, как перед грозой.

По вечерам он гулял по городу. Тверская, Арбат, набережные. Смотрел, слушал, запоминал. Москва жила своей жизнью трамваи звенели, очереди стояли у магазинов, люди спешили по делам. Обычная жизнь обычного города. Но что-то менялось. Он чувствовал это. Как будто воздух стал плотнее, тяжелее.

Однажды вечером, проходя мимо Курского вокзала, он увидел эшелон. Товарные вагоны, десятки, может, сотни, медленно ползущие по путям. На платформах брезент, под которым угадывались угловатые силуэты. Техника. Танки, может быть. Или орудия.

Эшелон шёл на запад. Рихтер стоял на мосту и смотрел, как вагоны проплывают внизу, один за другим. Считал — бросил на сорок третьем, сбился. Слишком много.

Куда? Зачем? Передислокация? Учения? Или что-то другое? Он закурил, дождался, пока последний вагон исчезнет за поворотом. Потом пошёл дальше, засунув руки в карманы.

Может, он просто устал. Паранойя — профессиональная болезнь разведчиков. Начинаешь видеть заговоры там, где их нет, подозревать всех и каждого. Рано или поздно это сводит с ума. Или сохраняет жизнь.

Через три дня Хассель снова вызвал его к себе. Кабинет первого секретаря располагался на верхнем этаже, большой, светлый, с портретом фюрера на стене. Хассель сидел за столом, перебирая бумаги. При появлении Рихтера поднял голову, указал на стул.

— Садитесь.

Рихтер сел.

— Я получил интересное письмо из Берлина, — сказал Хассель, не глядя на него. — Из канцелярии партии. Они интересуются работой наших зарубежных представительств. В частности эффективностью использования ресурсов.

— И?

— И мне поручено провести… как бы это сказать… аудит. Посмотреть, на что тратятся время и деньги. Кто чем занимается. Какие результаты достигнуты.

Рихтер молчал. Он понимал, куда клонит Хассель.

— Ваша работа, герр Рихтер, вызывает у меня некоторые вопросы. — Хассель наконец посмотрел на него. — Вы много времени проводите вне посольства. Встречаетесь с людьми, которых нет в официальных списках контактов. Отправляете сотрудников в командировки, о которых я узнаю постфактум. Это… нетипично для человека вашей должности.

— Моя должность предполагает определённую свободу действий.

— Безусловно. Но свобода действий не означает свободу от отчётности. — Хассель сложил руки на столе. — Я хочу знать, над чем вы работаете. Подробно. С именами, датами, результатами.

— Моя работа, — сказал он медленно, — координируется непосредственно с Берлином. Управлением Канариса. Если у вас есть вопросы, я рекомендую обратиться туда.

— Канарис, — повторил Хассель с усмешкой. — Абвер. Военная разведка. Вы думаете, что это защищает вас от партийного контроля?

— Я думаю, что есть вещи, которые вам лучше не знать.

Хассель откинулся на спинку стула. Несколько секунд он молча смотрел на Рихтера — холодно, оценивающе.

— Знаете что, герр Рихтер, — сказал он наконец. — Вы правы. Есть вещи, которые мне лучше не знать. Но есть и вещи, которые мне лучше знать. И я их узнаю. Рано или поздно.

Он махнул рукой — идите. Рихтер встал и вышел.

В коридоре он остановился, глубоко вдохнул. Руки слегка дрожали. Он сжал их в кулаки, подождал, пока дрожь пройдёт. Хассель объявил войну. Тихую, подковёрную, но войну. Теперь нужно было быть ещё осторожнее.