Пробуждение 6. Роковой год

Глава 29 Оружие 2 часть

К полудню туман рассеялся, солнце поднялось, стало жарко. Демьянов собрал двадцать человек — отобрал сам, по одному, из каждого взвода. Лучшие стрелки, самые спокойные, самые упрямые. Построил на поляне за рощей их импровизированное стрельбище, с земляным валом и дощатыми мишенями. Ящики с оружием стояли рядом, накрытые брезентом.

— Слушать внимательно, — начал Демьянов. — То, что я сейчас покажу секретное оружие. Опытная партия, таких во всей армии может, сотня. Нам дали двадцать карабинов и двадцать гранатомётов. Почему именно нам не знаю и знать не хочу. Но раз дали будем учиться. Быстро.

Он откинул брезент, достал карабин, показал.

— Карабин Симонова, СКС. Новый патрон, новая конструкция. Легче мосинки на полтора кило, короче на двадцать сантиметров. Самозарядный — выстрелил, затвор сам откатился, сам встал на место. Перезарядка три секунды. Прицельная дальность по паспорту четыреста метров, реально работает на двести-двести пятьдесят. Ближний бой, деревня, лес, окоп. Вопросы?

Руку поднял Сорокин. Тридцать два года, из-под Рязани, лицо крестьянское, обветренное, руки большие, в мозолях. Не молодой, но и не старый — самый надёжный возраст.

— Товарищ майор. А он надёжный? Не заклинит в бою?

— По документам — надёжнее СВТ. Проще конструкция, меньше деталей. — Демьянов помолчал. — Но это мы проверим сами. Для того и дали.

Он передал карабин Сорокину. Тот взял осторожно, повертел, приложил к плечу.

— Лёгкий, — сказал с удивлением. — И баланс… Как будто для меня делали.

— Его в Коврове делали, — сказал Демьянов. — На заводе номер два. Там, где твой брат работает.

Сорокин замер. Посмотрел на карабин другими глазами — как на письмо из дома.

— Откуда знаете про брата?

— Ты сам рассказывал. Зимой, у костра. Говорил, что он токарь, что делают что-то новое.

Сорокин провёл пальцем по ствольной коробке, по прикладу. Брат писал ему — нечасто, раз в месяц, но писал. Про работу говорил мало, только что «важное дело» и «скоро увидишь». Вот оно — важное дело. В руках.

— Дальше, — сказал Демьянов. — Гранатомёт.

Он достал трубу, показал. Объяснил принцип — кумулятивный заряд, медный конус, струя металла. Рассказал, как заряжать: гранату в трубу, до щелчка. Как целиться: труба на плечо, глаз к прицелу, мушку совместить с целиком. Как стрелять: палец на спуск, плавно нажать, не дёргать.

— Сзади не стоять, — повторил он трижды. — Пламя из раструба бьёт на пять метров. Сожжёт к чёртовой матери.

Он прочитал инструкцию вслух — всю, от первого слова до последнего. Потом ещё раз ключевые моменты.

— Пятьдесят метров — оптимальная дистанция. На семидесяти тоже достанет, но точность падает. Ближе сорока — опасно. Пятьдесят в самый раз.

— Пятьдесят метров до танка, — сказал кто-то из строя, тихо, себе под нос.

— Да, — ответил Демьянов, хотя его не спрашивали. — Пятьдесят метров. Это четыре секунды, если танк идёт полным ходом. За эти четыре секунды ты должен прицелиться и выстрелить. Попасть. Если промажешь — второго шанса не будет. Он тебя раздавит.

Лица серьёзные, напряжённые. Хорошо. Должны понимать, во что ввязываются.

— Вопросы?

Поднял руку Лукьянов — молодой, двадцать два года, из Воронежа. Тот самый, что вёл тетрадь наблюдений за немцами.

— Товарищ майор. У немцев броня какая?

— «Тройки» и «четвёрки» — лоб сорок-пятьдесят, борт тридцать. Эта штука пробивает шестьдесят. Судя по инструкции.

— Значит, в лоб — может не взять?

Умный парень. Соображает.

— Может не взять, — согласился Демьянов. — Поэтому бить в борт. Или в корму — там двадцать миллиметров. Или ждать, пока повернётся. Или подпускать ближе — на тридцати метрах пробьёт что угодно.

— Тридцать метров — это совсем близко.

— Это война. — Демьянов обвёл взглядом строй. — У нас есть выбор: тридцать метров с этой трубой или триста метров с мосинкой, которая танку как слону дробина. Что выбираете?

Молчание. Потом Лукьянов сказал:

— Трубу.

— Правильно. Приступаем.

Первую половину дня стреляли из карабинов. Демьянов выделил по двадцать патронов на человека — больше не мог, четыре тысячи звучит много, но это всего двести на ствол, а война ещё не началась. Экономить приходилось уже сейчас.

Мишени — дощатые щиты с нарисованными кругами — поставили на сто метров. Дальше пока не было смысла.

Первым стрелял Сорокин. Лёг, упёрся локтями, приложился. Выстрел — сухой, короткий, не такой громкий, как у мосинки. Отдача мягкая — Демьянов видел, как приклад толкнул плечо, но не ударил. Сорокин тут же выстрелил снова. И снова. И снова. Десять патронов за двадцать секунд, магазин пустой.

— Ни хрена себе, — выдохнул Лисицын, стоявший рядом.

Демьянов подошёл к мишени. Десять дырок, все в пределах второго круга. Пять — в яблочке.

— Брат не соврал, — сказал Сорокин, догнавший его. — Писал: «Хорошая машинка». Хорошая и есть.

Следующим — Петренко. Охотник из-под Полтавы, двадцать восемь лет. Говорили, бил белку в глаз на сорока шагах. Демьянов не верил, пока не увидел сам на прошлогодних стрельбах.

Петренко стрелял не торопясь, с паузами. Выстрел — пауза — выстрел. Двадцать патронов за три минуты. Когда подошли к мишени, Демьянов насчитал восемнадцать дырок в яблочке. Две — рядом, на границе.

— Прицел чуть вправо уводит, — сказал Петренко задумчиво. — Или я сам. Надо ещё пострелять.

— Надо, — согласился Демьянов. — Но потом. Патроны не бесконечные.

Остальные стреляли хуже, но всё равно лучше, чем из мосинки. Карабин прощал ошибки — короткий, лёгкий, с мягкой отдачей. Даже молодые, которые из винтовки попадали через раз, здесь показывали приличные результаты.

К обеду настреляли четыреста патронов. Демьянов посчитал: осталось три тысячи шестьсот. По сто восемьдесят на ствол. Мало. Но для боя хватит.

После обеда — гранатомёты.

Демьянов велел выкатить на поляну старую технику — списанный бронеавтомобиль БА-10, без мотора и колёс, ржавый, с дырами от прошлых учений. Его притащили сюда ещё весной, хотели использовать для обучения расчётов ПТР. Не успели — ружей так и не прислали. Зато теперь пригодился.

Поставили на пятьдесят метров. Двадцать человек полукругом, смотрят.

— Сейчас покажу, — сказал Демьянов. — Один раз. Потом — сами.

Он взял трубу, вставил гранату — до щелчка, как в инструкции. Положил на плечо, приник к прицелу. Мушка, целик, борт броневика между ними. Палец на спуск.

— Всем назад. За моей спиной — никого.

Проверил взглядом — чисто. Выдохнул. Нажал.

Хлопок — громкий, но не оглушительный. Пламя из раструба — он почувствовал жар спиной, даже не оборачиваясь. Граната ушла с коротким свистом, почти невидимая глазу.

Удар.

Не взрыв — удар. Как будто кто-то с размаху врезал кувалдой. Потом вспышка, яркая, белая. И дым, густой, с рыжеватым оттенком.

Когда дым рассеялся, в борту БА-10 зияла дыра. Размером с кулак, может, чуть больше. Края оплавленные, вывернутые внутрь. Металл вокруг — чёрный от копоти.

Демьянов опустил трубу. Плечо гудело — отдача была ощутимая, хотя и не сильная.

— Подойдите, — сказал он. — Смотрите.

Они подошли, столпились вокруг броневика. Заглядывали внутрь, трогали края дыры — осторожно, как будто она могла укусить.

— Это десять миллиметров брони, — сказал Демьянов. — У танка — тридцать-пятьдесят. Но принцип тот же. Струя прошибает металл, влетает внутрь. Если там люди — им конец.

Он видел, как они переваривают информацию. Понимают: это не учебное пособие. Это оружие. Настоящее, смертельное.

— Теперь вы, — сказал он. — По очереди. Кто первый?

Первым вызвался Петренко — охотничий опыт, уверенность в себе. Взял трубу, зарядил гранату, встал в позицию. Целился долго, не торопился — как на охоте. Выстрелил.

Попал. В центр борта, рядом с первой дырой. Ещё одна, такая же — кулак размером, края оплавленные.

— Хорошо, — сказал Демьянов. — Следующий.

Вторым — Лукьянов. Волновался, руки чуть дрожали, но справился. Попал в край борта, почти промазал — но броню пробил.

Третьим — Васильев. Молодой, двадцать лет, из Курска. Призыв сорокового года, меньше года в армии. Взял трубу, зарядил. Руки дрожали сильно — видно было всем.

Выстрелил. Граната ушла выше, разорвалась в воздухе за броневиком. Вспышка, хлопок, дым. Без толку.

— Стоп, — сказал Демьянов. — Васильев, ко мне.

Парень подошёл. Лицо красное, глаза вниз. Стыдно.

— Руки дрожали. Почему?

— Не знаю, товарищ майор. Волновался.

— Это железо, — Демьянов показал на броневик. — Оно не стреляет в тебя. Не едет на тебя. Не орёт по-немецки. Просто стоит. А ты волнуешься. Что будет, когда это будет настоящий танк?

Васильев молчал.

— Я тебе скажу, что будет. — Демьянов понизил голос, но так, чтобы слышали все. — Ты либо выстрелишь, либо умрёшь. Третьего не дано. Танк не остановится, чтобы ты успокоился. Танк не даст тебе вторую попытку. Понял?

— Так точно.

— Ещё раз. Заряжай.

Васильев зарядил. Руки всё ещё дрожали, но меньше — злость помогла, обида на себя. Прицелился. Выдохнул. Выстрелил.

Попал. В нижнюю часть борта, у самой земли, почти в землю — но попал. Дыра.

— Лучше, — сказал Демьянов. — Завтра продолжим.

К вечеру расстреляли двенадцать гранат. Из двадцати выстрелов — семнадцать попаданий. Три промаха, и все три — молодые, призыв сорокового. Ничего. Научатся. Время ещё есть.

Демьянов сидел в землянке, писал рапорт. Керосинка коптила, тени плясали на стенах. За окном — сумерки, река, безмолвие.

Сколько танков у немцев на той стороне? Лукьянов насчитал сорок три за последний месяц — тех, что проходили вдоль берега, видимые. А сколько в лесах, за холмами, на станциях в тылу?

Он отложил рапорт, встал, вышел наружу. Ночь была тёплая, июньская. Пахло рекой, скошенной травой, дымом от костров. Звёзды яркие, луна почти полная — светло, как днём. На той стороне Буга — ни огонька.

Плохая ночь. Ночь, которая бывает перед боем. Демьянов достал из кармана сложенный лист — письмо, начатое ещё утром, до грузовиков. «Дорогая Маша. У нас всё спокойно, служба идёт как обычно…»

Он перечитал, скомкал, сунул обратно в карман. Напишет завтра. Вернулся в землянку, задул керосинку, лёг. Уснул не сразу — лежал, слушал. Река шумела за стеной, лягушки квакали. Обычные звуки летней ночи.

Сорокин сегодня смотрел на карабин так, будто это письмо от брата. Может, так оно и есть. Брат делал — он будет стрелять. Связь через тысячу километров, через железо и дерево. Хорошая машинка. Хорошая труба. Теперь осталось научиться ими пользоваться — так, чтобы рука не дрожала и глаз не моргал.

Демьянов закрыл глаза. Завтра снова стрельбы. Послезавтра — ещё. А за рекой, в темноте, ждала немецкая армия.