Пробуждение 6. Роковой год

Глава 32 Аэродром

Конверт вскрыли в одиннадцать вечера. Лейтенант Костенко стоял в дверях штабной землянки, смотрел, как комполка Дубровин разрывает плотную бумагу. Руки у полковника не дрожали, лицо было спокойным, но желваки на скулах ходили ходуном. Внутри два листа. Дубровин прочитал первый, потом второй. Поднял глаза.

— Рассредоточение. Немедленно.

Костенко почувствовал, как что-то холодное прошло по спине. Они ждали этого. Все ждали, последние недели только об этом и говорили — шёпотом, в курилках, когда начальство не слышит. Но одно дело ждать, другое услышать.

— Первая эскадрилья — на площадку «Берёза», — читал Дубровин. — Вторая — на «Дуб». Третья остаётся здесь, рассредоточение по периметру, маскировка. Вылет первой и второй через час. Ночной перегон, посадка до рассвета.

— Ночью? — вырвалось у Костенко.

Дубровин посмотрел на него.

— Ночью, лейтенант. Днём будет поздно.

Костенко вышел из землянки, побежал к стоянкам. Ночь была тёплая, душная, небо ясное, звёзды яркие. Луна убывающая, но света хватало. Хорошая ночь для перелёта. Плохая ночь для того, что будет потом.

Он командовал звеном в первой эскадрилье. Четыре машины, четыре пилота. Его «ишачок», потрёпанный, но надёжный — стоял крайним в ряду. Техник Савельев уже был там, возился с мотором.

— Вылет через час, — сказал Костенко. — Перегон на запасную.

Савельев поднял голову. Лицо в масле, глаза усталые.

— Началось?

— Почти.

Следующий час прошёл в суете. Пилоты бежали к машинам, техники отцепляли чехлы, оружейники проверяли боекомплект. Костенко смотрел, как его звено готовится к вылету. Младший лейтенант Петров, двадцать лет, полгода из училища, руки трясутся. Лейтенант Михайлов, двадцать четыре, два года в полку, спокойный, сосредоточенный. Сержант Громов, двадцать два, молчаливый, из Сибири, летает как дышит.

— Маршрут простой, — говорил Костенко, собрав их у своей машины. — Курс двести семьдесят, через двадцать минут — поворот на сто восемьдесят, ещё пятнадцать — и площадка. Луна справа, ориентир — излучина реки, потом лес, потом поле. На поле костры, это наши.

— А если промажем? — спросил Петров.

— Не промажем. Я веду, вы за мной. Дистанция триста метров, не больше, не меньше. Радио не пользуемся, только если совсем прижмёт.

— Почему?

— Потому что немцы тоже слушают.

Петров кивнул, сглотнул. Костенко положил руку ему на плечо.

— Справишься. Не первый ночной.

— Третий.

— Вот видишь. Опыт есть.

В полночь первая эскадрилья поднялась в воздух. Двенадцать машин, три звена. Костенко шёл ведущим второго звена, за командиром эскадрильи капитаном Ларионовым. Моторы ревели, земля уходила вниз, огни аэродрома таяли в темноте.

Он выровнял машину, лёг на курс. Справа луна, внизу чернота с редкими огоньками деревень. Приборы светились зелёным, мотор работал ровно. Позади три точки, его звено. Держатся, не отстают. Двадцать минут полёта, поворот. Ещё пятнадцать. Внизу появилась река, блеснула серебром в лунном свете. Излучина, лес за ней, потом поле. На поле — три костра треугольником. Площадка «Берёза».

Ларионов пошёл на снижение первым. Костенко видел, как его машина скользнула вниз, коснулась земли, побежала по траве. За ним второе звено, третье. Потом очередь Костенко. Он зашёл с востока, против ветра. Поле короткое, кострами обозначены границы. Выпустил шасси, сбросил газ. Земля приближалась, тёмная, неровная. Толчок, ещё один, машина запрыгала по кочкам, замедлилась, встала.

Выдохнул. Сердце колотилось. Позади садились остальные. Петров чуть не выкатился за границу поля, но удержал. Михайлов сел чисто. Громов тоже. Когда все были на земле, Костенко посмотрел на часы. Час ночи. До рассвета три часа. Они успели. Из темноты вышел человек в комбинезоне. Старшина, судя по нашивкам.

— Капитан Ларионов?

— Я.

— Старшина Козлов, площадка «Берёза». Топливо готово, маскировочные сети тоже. Капониры по краю леса, по два самолёта в каждый. Располагайтесь.

Ларионов кивнул. Повернулся к пилотам.

— Всем машины в капониры. Маскировку проверить лично. Потом отдых, но из кабин не вылезать. Если что — взлёт по красной ракете.

Они разгоняли машины по капонирам до трёх утра. Капониры были простые — ямы с земляными стенками, сверху натянуты сети с ветками. Но с воздуха не видно, а это главное.

Костенко загнал свой самолёт в яму, выключил мотор. Тишина навалилась, оглушительная после рёва двигателя. Он откинулся в кресле, закрыл глаза. Тело гудело от напряжения, но спать не хотелось.

Он думал о том, что осталось на основном аэродроме. Третья эскадрилья — рассредоточение по периметру, маскировка. Успеют ли? Хватит ли времени? И что будет утром, когда прилетят те, кого они ждали? В три тридцать небо на востоке начало сереть. Костенко сидел на крыле своей машины, смотрел на горизонт. Рядом, прислонившись к колесу, дремал Петров. Михайлов и Громов курили в стороне, тихо переговаривались.

Первый звук он услышал в три сорок пять. Далёкий, низкий гул. Не гром, не мотор грузовика. Самолёты. Много самолётов. Костенко вскочил, прислушался. Гул нарастал, шёл с запада. Чужой звук, чужой ритм моторов. Не наши.

— Подъём! — крикнул он. — Все к машинам!

Пилоты вскакивали, лезли в кабины. Из соседних капониров доносились голоса, звуки запускаемых моторов. Костенко смотрел на запад, туда, где был их основной аэродром. Тридцать километров отсюда. Гул шёл оттуда. И вдруг небо на западе вспыхнуло. Оранжевое зарево, потом ещё одно, потом гул взрывов — далёкий, глухой, но ясно различимый. Бомбят. Бомбят аэродром.

— Суки, — выдохнул кто-то рядом.

Костенко не ответил. Смотрел на зарево, считал вспышки. Одна, две, пять, десять. Много. Сильный налёт. А они здесь. В капонирах, под сетками, невидимые сверху. Живые. Ларионов подбежал, лицо серое в предрассветных сумерках.

— Всем ждать команды! Моторы не запускать, в воздух не подниматься!

— Почему? — крикнул кто-то.

— Потому что они ищут аэродромы. Если взлетим сейчас, засекут площадку. Ждём!

Они ждали. Гул бомбардировщиков прошёл над ними дважды. Высоко, строем, не снижаясь. Искали, но не нашли. Костры погасили ещё до рассвета, машины под сетками, людей не видно. Площадка «Берёза» оставалась невидимой.

Зарево на западе разгоралось. Взрывы шли один за другим. Горело что-то большое — топливный склад, наверное. Костенко представил себе третью эскадрилью, тех, кто остался. Успели ли рассредоточиться? Подняли ли машины в воздух? Или сейчас горят вместе с самолётами?

В четыре двадцать солнце показалось над горизонтом. Красное, неправдоподобно красное. Цвет крови. В четыре тридцать пришла команда по радио. Голос незнакомый, но позывной верный.

— «Берёза», «Берёза», это «Сокол». Приём.

Ларионов схватил трубку.

— «Берёза» на связи.

— Ваш аэродром атакован. Потери уточняются. Приказ: готовность один. По команде — взлёт на перехват.

— Понял. Готовность один.

Ларионов повернулся к пилотам.

— Всем в машины. Ждём сигнала.

Костенко залез в кабину. Руки нашли привычные рычаги, тело само приняло нужную позу. Сколько раз он сидел вот так, готовый к вылету? Сотни. Но сегодня иначе. Сегодня по-настоящему. Петров в соседнем капонире поднял руку — жест «я готов». Костенко кивнул в ответ. Михайлов и Громов тоже на местах.

Они ждали. В пять утра снова послышался гул. Но теперь не бомбардировщики. Другой звук, выше, тоньше. Истребители.

И ещё один звук — родной, знакомый. М-62, моторы И-16. Наши. Костенко выглянул из кабины. На юге, низко над деревьями, шла четвёрка «ишачков». Дымный след за одним, но держится. Значит, дрались.

Радио ожило.

— «Берёза», взлёт! Перехват, квадрат шестнадцать, бомбардировщики!

Ларионов ответил короткое «принял». Красная ракета ушла в небо.

Костенко запустил мотор. Рёв наполнил кабину, вибрация прошла по телу. Машина ожила, задрожала, готовая рвануться вперёд. Выкатился из капонира, вырулил на полосу. Ларионов уже разбегался, отрывался от земли. Костенко дал газ, машина побежала, подпрыгивая на кочках. Отрыв, земля ушла вниз, небо распахнулось. Он набирал высоту, занимал место в строю. Четыре машины его звена, слева — звено Ларионова, справа — третье. Двенадцать «ишачков» против того, что их ждёт.

Квадрат шестнадцать — это юго-запад, ближе к границе. Костенко лёг на курс, проверил оружие. Четыре ШКАСа, по семьсот патронов на ствол. Хватит. Он увидел их через десять минут. Строй бомбардировщиков шёл с запада, ровный, плотный. «Хейнкели», понял Костенко по силуэтам. Двухмоторные, с застеклёнными носами. Штук двадцать, может больше. И ниже, по бокам — «мессершмитты». Истребители прикрытия.

— Атакуем бомбардировщики, — голос Ларионова в наушниках. — Звенья — по секторам. Костенко правый фланг. Выполнять!

Костенко качнул крыльями — сигнал своему звену. Пошёл в разворот, набирая высоту. Атака сверху, из солнца. Так учили. Так правильно.

«Мессершмитты» заметили их, начали отворачивать. Но поздно. Костенко уже падал на строй, солнце за спиной слепило стрелков. Выбрал цель — крайний бомбардировщик, чуть отставший от строя. Прицел, упреждение, палец на гашетке. Очередь. ШКАСы затрясли машину, трассеры ушли к цели. Попадание — левый мотор «хейнкеля» задымил, из крыла полетели куски обшивки. Ещё очередь. Бомбардировщик накренился, начал падать, разворачиваясь. Костенко проскочил мимо, ушёл вниз, оглянулся. Петров шёл за ним, тоже стрелял, куда попал — не видно. Михайлов атаковал другой бомбардировщик, промазал, пошёл на второй заход.

«Мессер» свалился на него сверху. Костенко увидел боковым зрением — серый силуэт, кресты на крыльях, вспышки из пушек. Рванул ручку, бросил машину в сторону. Очередь прошла рядом, он почувствовал удары по фюзеляжу — один, два. Попали.

Но машина слушалась. Мотор работал, рули отвечали. Живой. Он крутнулся, пытаясь сбросить «мессера» с хвоста. Тот не отставал — быстрее, манёвреннее на вертикали. Костенко ушёл вниз, прижался к земле. Здесь «ишачок» сильнее — горизонтальный манёвр, малая высота, немец не успеет.

«Мессер» попытался достать его в развороте, промазал, проскочил мимо. Костенко довернул, поймал в прицел, дал очередь. Попал — дым из мотора, лётчик отвалил, потянул на запад. Подбит, но не сбит. Костенко огляделся. Бой рассыпался по небу, каждый дрался сам за себя. Бомбардировщики потеряли строй, некоторые горели, падали, остальные поворачивали назад. Сбросили бомбы или нет — он не видел.

Он увидел Петрова. Тот крутился с двумя «мессерами», уворачивался, но было ясно — долго не продержится. Костенко дал газ, пошёл на помощь. Первого «мессера» он снял сзади, тот даже не заметил. Очередь в упор, сто метров, мотор, кабина. Немец вспыхнул, посыпался вниз.

Второй отвернул, ушёл. Петров качнул крыльями — благодарность.

— Домой! — голос Ларионова. — Всем домой!

Костенко посмотрел на приборы. Топлива на двадцать минут, патронов половина. Хватит вернуться. Они собрались в строй — не все. Он насчитал девять машин. Три не вернутся. Кто? Пока не понять, все похожи. Площадка «Берёза» появилась через пятнадцать минут. Целая, невредимая. Костры на месте, капониры на месте. Дом. Он сел третьим, зарулил в капонир, выключил мотор. Тишина. Вылез из кабины, ноги не держали. Сел на крыло, закурил. Руки дрожали, спичка плясала. Савельев подбежал, начал осматривать машину.

— Две дырки в фюзеляже. Ничего серьёзного. Залатаем.

Костенко кивнул. Смотрел, как садятся остальные. Петров, Михайлов. Громов последним, с дымящим мотором, но сел. Ларионов прошёл мимо, лицо чёрное от копоти.

— Два подтверждённых, три вероятных. Потери — трое. Орлов, Синицын, Фёдоров.

Орлов из третьего звена, молодой, женился в мае. Синицын старожил полка, летал ещё в Испании. Фёдоров тихий, незаметный, никто толком его не знал. Костенко затянулся, выпустил дым.

— Когда снова?

Ларионов посмотрел на часы.

— Через час. Может, раньше. Они вернутся.

Вернутся. Конечно, вернутся. Это только начало. Первый день. Первый бой. Сколько ещё будет таких дней? Он докурил, бросил окурок. Встал, пошёл к своей машине. Савельев уже заклеивал пробоины, оружейники набивали ленты.