Пьер Клоссовски, мой сутенёр. Опыт импульсивно-ювенильного исследования

Восьмое. Жак Превель — мой брат

Я ненавижу писать.

Это ещё хуже, чем ссать и срать.

Дрянь!

Зато я обожаю лежать на скамейках в безлюдных зелёных местах.

Но, увы, только через писанину, ввергающую меня в рабство и ничтожество, можно донести, что лежание на скамейке и погружение в фантазм — единственная возможность восстановить свои силы и сказать:

— Аааааа.

Но стоит мне подняться со скамейки, как я превращаюсь в монстра печали и несостоятельности:

— Ааааааа.

Мне всегда не хватало того, что составляет суть меня.

Но ещё больше мне не хватает воздуха.

Поэтому я жру землю мёртвых поэтов, надеясь найти впей кислород.

С каждым днём я дышу всё тяжелей и скоро совсем задохнусь.

Земля, твою мать, — ты блядь!

Как сказал Антонен Арто своему другу Жаку Превелю, поэту и смертнику: «Ужасная вещь приключилась со мной этим утром, месье Превель. Толпа мужиков мастурбировала на меня где-то между Ливаном и Сирией».

А на меня — между Россией и Израилем.

А ещё Арто говорил: «Каждый раз, когда мужчина и женщина предпринимают половой акт, они обворовывают меня».

Да, да!

Но я хочу говорить сейчас о Превеле, а не об Арто, хотя Жак Превель известен именно своим дневником «В компании Антонена Арто», где он документировал встречи с умирающим гением в последние два года его жизни (1946-1948).

В те дни Арто большей частью танцевал, кричал, писал, спал или сражался с воображаемыми чудовищами.

А ещё он однажды угрожал Превелю ножом, требуя, чтобы тот немедленно ответил на вопрос: «В каком сейфе прячется Бог?»

Но больше всего Арто был озабочен опиумом и требовал, клянчил, заклинал принести ему лауданум, который, по его словам, даровал ему бессмертие.

Арто затмил Превеля при жизни и стёр память о нём в гробу, хотя Превель и сам был гениальный поэт.

Он оставил три скупых стихотворных сборника, изданных им за свой счёт (усритесь, издатели!).

Творчество Превеля — не поэзия, а анти-поэзия, сверхпоэзия, недо-поэзия, после-поэзия.

Превель писал стихи так, как если бы они никогда не писались до него.

Его поэзия не подчиняется никаким правилам, ни к чему не относится, не знает ни рифмы, ни образности, ей чужды синтаксические нормы и инновации, она игнорит мелодику.

Эти стихи отрицают тысячелетний имперский канон мировой поэзии.

Вот пример:

В этом «программном» стихотворении — отчаянная готовность выйти из мира знания, умения и рассуждения, удалиться на самую дальнюю оконечность языка и пребывать там, не ожидая спасения.

У?

Превель ждёт от своего читателя, чтобы в нём проснулся атавизм инфузории-туфельки, и требует от читательницы сорвать с себя все гнилые покровы нажитой культуры и мышления.

А!

Читать Превеля означает читать его протухшие потроха, кровь и сукровицу, вяленое мясо, содранное с костей и шмякнутое на страницу вместо стихотворных строк.

Как в случае с пророком Иезекиилем, от нас требуется не читать, а поедать свиток и ужасаться его горечи во рту.

И никакой тебе, бля, пользы, никакого блага, никакого навара, никакой осанны, никаких любезностей.

Этот трансцендентальный нигилизм — обнажение без соблазнения — вызван тёмной необходимостью неуклонного разрушения себя: раз и навсегда.

Превель умер от туберкулёза в возрасте тридцати пяти лет.

И вот что я хочу сказать: у него вроде бы уже нет нужды ни в фантазме, ни в фабрикации симулякров — он разделся догола, снял последнее исподнее.

И что тогда?

Да вообще ничего.

В ходе этого безмолвного, немузыкального, одинокого, антиэротического стриптиза поэт усаживается на самый маленький стульчик в самом тёмном углу Ада и всматривается во мглу.

И вот что он шепчет мне:

А ещё он сказал: «Нужно работать до конца времён. Нужно переоткрыть Слово и Жест».

И: «Я с вами в земле мертвецов».

Амок!

Я тоже там, Превель!

Мой мёртвый бог.

Но он хочет родиться заново!

Ха!

Превель обожал Арто.

А Арто сказал, что любит Превеля как своё мертворождённое дитя.

Да.

И я люблю тебя, Жак Превель, мой брат по мертворождению и падению в сортир публичного дома-ада, где Пьер Клоссовски — наш спаситель, наш вызволитель, наш мессия, наш сутенёр.