Пьер Клоссовски, мой сутенёр. Опыт импульсивно-ювенильного исследования

Четвёртое. Нерукотворная Дениз

Как я уже сказал, женщина, сидевшая в Bouillon Chartier рядом с Клоссовски (именно рядом, а не напротив него), была его женой.

Дениз — в прошлом участница французского Сопротивления, депортированная и заключённая лагеря Равенсбрюк, а затем возлюбленная, подруга и собеседница Пьера Клоссовски, одержимого её мыслеобразом, её ликом, её телом, её идеей, её фигурой, её иконой, её призраком, её плащаницей, её отражением, её формой, её галлюцинацией, её контуром, её мерцанием, её вкусом, её запахом, её жестом, её зримостью, её миражом, её явственностью, её мнимостью, её сущностью.

Многие рисунки Клоссовски воспроизводят именно её зрак.

И его романы о Роберте тоже о ней.

Я запомнил Дениз не как женщину, сидевшую в поганом парижском кабаке и вкушавшую какое-то вонючее блюдо с помощью вилки и ножа, а как чудесную блоковскую Незнакомку, превозмогшую всю пошлость этого гениального стихотворения и уведшую меня в очарованную даль из всех земных ресторанов и их завсегдатаев с глазами кроликов.

Как сказано поэтом неимоверной силы и простодушия: «В моей душе лежит сокровище, и ключ поручен только мне!»

Вот это, чёрт побери, и есть фантазм — любимое слово Клоссовски и отмычка ко всему его творчеству, вот это и есть Дениз, превращённая в Роберту в художествах Пьера, а потом — в какой-то свихнувшийся момент — соединившаяся с моей Барбарой, моей Варварой, моим священным и потешным варваром.

Я ебусь не с Барбарой Шурц, а с Дениз-Варварой-Венерой-Жюстиной-Лолитой Клоссовски, друзья!

Задача всякого симулякра (то бишь произведения искусства) — вызывать к жизни новые центры силы, энергии, напряжения, тяги, потенции, чтобы вырваться из капкана, ямы, канавы, рва, колдобины — из зловонной рвоты реальности.

Короче, искусство существует на земле, чтобы создавать фантазмы, уводящие из социума.

В романах Клоссовски — в его трилогии «Законы гостеприимства» — Дениз преображается в слова, слова, слова, а точнее, в Роберту, которую проституирует её муж Октав, предлагая её своим гостям-вечеринщикам, а затем созерцая их любовные акты в щёлочку, в дырочку, в скважину, в отверстие, в просвет, в трещину, в прорезь, в пробоину.

Пизда — отнюдь не слизистая тьма и не мясной тупик цикла «рождение-смерть-рождение», а щель в метафизику, в иные аффекты и наития, в недоступную форму-жизни, в альтернативную политику и экономику.

Айда туда за Пьером и Дениз, айда туда!

Раз.

Два.

Три.

Только мозг не еби.

Дениз, сидевшая в Bouillon Chartier, была женщиной из плоти и крови, да ещё и в одеянии: элегантном платье с какой-то накидкой на плечах.

Ну и что из этого?

В моих восторженных глазах эта одежда свалилась с неё, и богиня предстала если не голышом, то в совершеннейшем неглиже, какое только можно себе представить ночью, на рассвете или в любой другой час чувственного прозрения, неизъяснимой неги и навязчивого делириума, — в неглиже, открывавшем всё её непостижимое, потаённое, жгучее и возмутительное тело-без-органов: невероятно длинное, сильное, зазорное, высокое, нескончаемое, тягучее, пластичное, сложное, афористическое, доблестное, прихотливое, оскорбительное, благословенное, непристойное, девственное, развратное, бесстыдное, скрытное, распущенное, содомское, альковное, монастырское.

Да!

Это было тело, которое нельзя описать по частям, потому что оно на них не разлагается, как разлагаются тела в камере пыток или на анатомическом атласе.

Нет, это тело являло собой единую завязь, согласие, синтез, равенство и целость пальцев, кистей, лодыжек, ключиц, сосков, пупа, ягодиц, боков, плеч, лопаток, позвонков, копчика, бёдер, коленей, рёбер, шеи, ушей, затылка, скул, запястий, мочек, ушных раковин, икр, стоп, пяток, паховых ложбин и прочего, прочего, прочего.

Это была статуя Бернини, сбежавшая из его мастерской, чтобы совокупиться с Давидом Микеланджело, но вместо этого оказавшаяся в харчевне с гномом по кличке Пьер, который её околдовал — или, скорее, она околдовала его.

Её изваянное, вылепленное, отлитое, высеченное из скалы тело находилось в беспрестанном движении, орудуя вилкой и ножом, работая челюстями, подрагивая бёдрами, поводя плечами, закидывая ногу на ногу и еле заметно ёрзая ягодицами.

Эх!

Превозмогая обожание, я наблюдал, боготворя, как эта сновидческая Дениз фосфорически светилась в ресторанной мгле, напоминая вырвавшегося из людского болота Демона, Духа-первомятежника, который, даже поглощая жуткую скудельную жратву, всё же далеко-далеко зрит и знает, что сами условия человеческого замкнутого сознания и даже само строение (пентаграмма) тела человеческого — этого, по Владимиру Соловьёву, «организованного эгоизма» — суть проявление в детях Адамовых Люциферова начала, ети его.

Аааа!

«Какое, однако, чудовище!» — мелькнуло у меня в башке. Ааааааа!

И, кажется, на одно мгновение лицезрение Дениз внушило мне древнюю гордую мечту богоравного существования, хоть я и знал, что не посмею к ней подскочить, как мог бы, если бы был не Сашкой Бренером, а Чезаре Борджиа или Калигулой, чтобы поцеловать её сырой, оживлённый, жующий и надроченный рот.

Онг!

Однако было бы кретинизмом приписывать Дениз одну только демоническую ипостась: она, разумеется, была ещё и ангелом, обутым в туфли с небольшими, но убийственными каблуками, — и чулки, чулки...

А ещё на ней было какое-то невидимое, но безусловно запотелое бельё.

Но прежде всего она была маленькой девочкой.

Ай!

Нет, скорее, подростком-девочкой.

Как сказал сам Клоссовски в 1998 году: «Мне всё ещё и всегда будет четырнадцать лет. И в эти четырнадцать у меня больше воспоминаний, чем если бы я прожил тысячу».

Вот поэтому я и есть твоя шалашовка, бесподобный Пьер!