Пьер Клоссовски, мой сутенёр. Опыт импульсивно-ювенильного исследования

Шестнадцатое. Как писать?

И тут встаёт вопрос: как перверт может записывать свой опыт перверсии, если язык, на котором он пишет, — человеческий слишком человеческий — и смердит?

Перверт — выблядок человечества, он не хочет, да и не может пользоваться языком, как все прочие.

Язык и коммуникация зиждутся на общих смыслах, словах и значениях, но перверт не способен на нормативную коммуникацию и не разделяет смыслы стадного общества.

По мысли Клоссовски, упорное стремление де Сада записывать монструозность перверсии на общедоступном наречии — парадокс и апория.

Говорящий перверт разрушает сингулярность своей перверсии, вступая в языковое общение.

И что тогда?

А то: точно также как садовский либертен должен опять и опять повторять свои импульсивные, трансгрессивные действия, так и сам писака-маркиз вынужден безостановочно записывать перверсии, чтобы снова и снова воспроизводить трансгрессивную силу саморазвоплощения.

Амок, амок!

Клоссовски говорит, что слова де Сада представляют собой эхо стука в дверь языка, твою мать.

Этот яростный стук производит своей головой и всем своим телом пишущий монстр.

Бац, бац!

«Логически структурированный язык, с помощью которого де Сад выражает себя, становится для него такой же зоной ярости и возмущения, как и зоной нормативности», — утверждает Пьер.

Сочинительство, стремящееся зафиксировать невыразимое, перерастает в восстание против машинерии языковой фабрики.

Творения маркиза написаны на рациональном, даже рассудочном языке, но голос де Сада, звучащий по ту сторону этого языка, требует невозможного: уничтожения языка во имя сингулярной монструозной перверсии.

Ебать тебя в жопу, род человеческий.

Бац, бац!

Ну что ж...

Я тоже ненавижу язык, ставший инструментом тошных толмачей и писком смехачей-прихлебателей, превратившийся в трёп профессиональных лжецов, переходящий в лай вожаков и лапшу мудаков, в лепет стерв и трындение ловчил, в жужжалово медиа, в гундёж мамаш и папаш, в трындец торговцев и суесловие попов.

Языку — кирдык!

Поэтому я, как воробей или сверчок, никакой не писатель и даже не пишущий, не автор, не «я» и не «мы», не творческая личность, не сочинитель, не поэт, не рассказчик, не романист, не эссеист и не новеллист.

Я, дамы и господа, — эхоист, то бишь отзвук того самого стука в дверь языка, который производили своими головами и яйцами де Сад, Арто, ещё кто-то и, например, Превель.

Я слушал их стуки и звуки, я ловил их эхо-хо-хо, я пропускал его через свои кишки и выпускал сквозь задний проход или ноздрю.

Я рыгал этим эхом — и бздел.

На вопрос: «Как писать?» — я отвечаю: слюной, серой из ушей, соплями и паховой волоснёй.

Для меня, дурака, Кручёных — лучший русский поэт.

Он — это я в моменте надругательства-насмехательства над собой.

Он — душка-перверт.

Малютка-урод, живчик-монстр, каракатица-чмо.

Хитрая юркая вошь, сосавшая труп русского языка.

Он раньше всех догнал, что автор, будь то Пушкин, Достоевский, Карамзин, Лесков, Мандельштам, Хлебников или Блок, — обязательно профессиональный бздун.

Следовательно, автору надо сказать: «Песет дыр бул щыл».

И повторять это на разные лады, пока автору не наступят кранты.

Бац,бац!

Одного Кручёныха в компании с Терентьевым и Фуко не хватило, чтобы закопать авторскую кодлу в навозном веществе.

Поэтому приходится пукать и мне.

— Пффффф!

Что же касается Клоссовски, то он показал, что речь де Сада — это дрожь, сотрясение, подёргивание и толчки, производимые снаружи языка, чтобы язык наконец открыл свою дверь.

Бац, бац!

Но язык так и не открыл.

Де Саду пришлось вышибать эту дверь — опять и опять.

Хрясь!

Хрясь!

И что он увидел, вышибив дверь?

Догадайся сам, дундук!

Тут комментарии, как говорится, не нужны.

Тот, кто стоит снаружи языка — вовне, на ветру, под снегом и дождём, комментариями пренебрегает, как де Сад пренебрегал в Бастилии ихней острожной жратвой.

Он хотел особую — самую вкусную и изысканную еду.

Он был аристократ.

Он и одежду требовал самую дорогую и щёгольскую, даром что сидел в тюрьме.

Клоссовски тоже любил хорошую обувь и бельё.

Что до нас, то Барбара суть моя правая туфля, а я её левая туфля — и нам нужны хорошие подмётки, чтоб быстрее те-кать.

Также и Пьер.

Он не был ни членом, ни звеном, ни вертлюгом человеческой стаи, а прыгучей сингулярностью — и сбежал ото всех.

Прыг-прыг-прыг.

Дрыг-дрыг-дрыг.

На пару с Дениз.

Вверх-вниз, вверх-вниз.

И за это я уважаю его втройне и говорю: «Обригадо, мой дорогой сутенёр, да-да-да!»