Пьер Клоссовски, мой сутенёр. Опыт импульсивно-ювенильного исследования

Шестое. Автобиография без себя

Я не знаю, есть ли на свете хоть кто-то, кто уверен, что он — это он, а она — она.

Но если такие люди всё-таки существуют, я не имею с ними ничего общего.

Лично я никогда не знал, кто я такой, где нахожусь и что тут делаю.

Мне внушали, что я мальчик, школьник, сын, двоечник, алмаатинец, отсталый, дохляк, еврей, студент, недоросль, гражданин, идиот, художник, эмигрант, неудачник, хулиган, бездарь, автор, старик, пижон, нищий, анархист, ссыкун... ну и так далее.

Но я никогда не был ни тем, ни другим, ни пятым, ни восьмым — вообще никем.

Напротив, я только и делал, что растворялся и улетучивался в других, встреченных мною оболтусах, в кошках и псах, в литературных и киношных образах, в конфузе, в ебле, скуке и стыде, в поглощении пищи, в глупостях, в откровениях, в снах, чужих мыслях и фантазиях.

Да!

Именно поэтому я всем сердцем потянулся к художнику, о котором Жиль Делёз написал: «Вся работа Клоссовски направлена к одному: гарантировать потерю персональной идентичности и растворить самого себя. Это и есть тот сияющий трофей, который герои Клоссовски приносят из своего странствия на край безумия».

Ой!

Что ж, я тоже хочу растворить себя — бесповоротно и окончательно, как серийный убийца растворяет своих жертв в ванне с кислотой.

Да ведь и не было никакого меня!

Когда я думаю о своей биографии, то не вижу ничего, кроме «шиша» или «туда-сюда», кроме «хоть шаром покати» или «ни хуя», кроме «плюнуть и растереть» или «фиги с маслом», кроме «не велика беда» или «голяка».

А что до биографии Пьера Клоссовски, то вот она: родился в 1905 году— помер в 2001-м, ети его.

И между двумя этими годинами всего-то два забавных случая:

1. Юноша Клоссовски рисовал для своего ментора Андре Жида картинки к роману «Фальшивомонетчики», но они Жиду не понравились, и он сказал: «Пожалуйста, не присылайте мне эту порнографию».

2. Однажды Клоссовски попросил своего брата Бальтюса проиллюстрировать готовящийся к изданию роман «Сегодня вечером, Роберта», но результат не удовлетворил Пьера, и Бальтюс сказал: «Тогда сам рисуй, брат».

И Клоссовски стал рисовать.

Только и делов.

Биография — пустой стакан, сфабрикованный на самой что ни на есть дремучей фабрике дискурсов, если не в полицейском участке, твою мать.

Этот стакан нужно наполнить чем-нибудь: водой или вином, ядом или животворной эссенцией, самоуничтожением или воображением.

Или вообще разбить.

Это понимали и Диоген Лаэртский, и Светоний, и Плутарх.

«Житие протопопа Аввакума» — не биография, а бунт против биографической ереси.

И всё-таки в одном интервью Клоссовски говорит: «Я — автобиографист».

Что же он под этим подразумевал?

А вот: свободную игру импульсивных сил в тел е-без-органов.

Он к этому пришёл независимо от Арто.

И задолго до Делёза и Гваттари.

Ахтунг, внимание!

Клоссовски — школяр теологии — разделял воззрения средневековых мистиков (в частности, Мейстера Экхарта), согласно которым человеческая душа есть бездонная глубь, сокрытая от интеллектуального разумения.

По словам Пьера, «душа не означает ничего» и ей не свойственно никакое конституирующее воление, способное детерминировать человеческую судьбу.

Вместо воли имеет место свободная игра импульсов, их неустанная борьба и междоусобица.

Импульсы могут носить разные названия: «желания», «инстинкты», «страсти», «аффекты», «стремления», «силы», «эмоции», «влечения», «пафос», «вожделения»...

Клоссовски предпочитал два термина — «силы» и «импульсы», поскольку они ближе всего к телесным движениям.

Борьба импульсов способна создавать и разрушать «я».

Вообще-то, никакого «я» нет, а есть лишь перегруппировка импульсов с помощью симулякров, то бишь языковых практик и визуальных образов.

Они и создают (авто)биографии.

«Мораль», по мысли Клоссовски, — это как раз то, что придаёт иерархический порядок импульсам.

Если я предпочитаю восстание послушанию, если я отрицаю власть и имущество во имя созерцания — это моя мораль, чёрт возьми, то бишь персональная реорганизация мятущихся импульсов.

И всё это происходит в теле, ети его.

Тело — игралище импульсов — и есть подлинная (авто) биографическая единица, величина, мера, формат.

Клоссовски называет это «физиономией».

Он неустанно воспроизводил свою любимую физиономию в книгах о Ницше и де Саде, в романах о Роберте, в «Ба-фомете», а также в своём рисовании.

Ну, какая у тебя физиономия, балбес?

Стадная или сингулярная?

Сраная или экстраординарная?

А?

Какие силы и импульсы взяли в тебе верх: обывательские или изыскательские?

Можешь ты стать телом-без-органов, то есть собрать в пучок свои чёртовы импульсы и навсегда отдаться своему фантазму, то бишь самому лучшему импульсу, требующему твоего немедленного дезертирства из человеческой стаи и её перманентной мировой войны?

Ну?

Пьер Клоссовски смог.

И за это я величаю его: мой сутенёр.