Пьер Клоссовски, мой сутенёр. Опыт импульсивно-ювенильного исследования

Третье. Свидание в Париже

В 1999 году мы с Барбарой прибыли в город Париж.

Клоссовски был где-то тут, поблизости.

Его присутствие превращало меня в вечно принюхивающегося щенка.

А ему уже стукнуло девяносто четыре года тогда.

И жить оставалось всего два.

Вот же счастливец Пьер.

Мрррр!

Но вернёмся к изложению случившегося.

У нас в Париже завелись приятели: беглец из Румынии по имени Космин с десятилетней дочуркой по имени Козима.

Неразлучная парочка, совсем как мы с Барбарой.

Мечтой Космина было вырастить из Козимы стопроцентную сучку с грандиозными амбициями и их реализациями, дабы она не только кормила его в старости, но и подарила виллу в каком-нибудь укромном углу на юге Франции.

Он хотел сотворить из неё тварь вроде Марины Абрамович или по крайней мере Луизу Буржуа.

Но самой большой грёзой Космина было приобретение одной из картин Николя де Сталя — этого меченосца, пронзившего все эпохи в искусстве XX века и до конца сохранившего доверие к небу и невообразимую серьёзность мастерства.

Ззззззы!

Вот таков был этот Космин, а его дочка Козима — вылитая Зази в метро.

Он служил приказчиком в маленьком архаичном бутике в квартале Отей, где продавалась мужская обувь классических образцов и наивысшего качества.

Там отоваривались известные художники, мыслители, бонзы, бандиты и телеведущие — типы вроде Даниеля Бюрена, Филиппа Соллерса, Жан-Люка Годара, Цветана Тодорова, Алена Роб-Грийе, Бернара-Анри Леви, Пьера Сулажа и Жака Деррида.

И туда же, по словам Космина, однажды заглянул Пьер Клоссовски, мой сутенёр.

Я, конечно, обалдел от этого известия: охрь!

И тут Космин оглушил меня ещё сильней, сказав, что, по его сведениям, Клоссовски каждую неделю по четвергам обедает в ресторане Bouillon Chartier возле Gare de FEst.

Вот так так!

У нас с Барбарой не было средств на хороший ресторанный обед, но мы всё равно отправились туда в ближайший же четверг.

И да: Клоссовски там был!

Сразу скажу: я не посмел к нему подойти — но и так всё получил.

Этот ресторан — что-то среднее между будуаром борделя, полицейским участком и тренировочным залом для балерин — был в тот день наполовину пуст: ёбс!

Но в укромном углу, спиной к большому зеркалу, сидела невероятная парочка: Пьер Клоссовски и его жена Дениз.

Он был обут в коричневые ботинки — как раз такие, какие продавались в бутике Космина: высокие, шнурованные, настоящие, традиционные, превосходные, самобытные, забойные, безошибочные, первостатейные.

Эти ботинки торчали из-под стола, покрытого белой скатертью: их тупые носы смотрели прямо на меня, как дикие звери, выглядывающие из кустов в прерии.

А одет мой сутенёр был в тёмные вельветовые штаны, голубую рубаху и стального цвета толстый пуловер — крошечный старичок с остатками серых волос, лихо заброшенными с темени на затылок и ниспадавшими на рубашечный воротничок.

Он смахивал на нежного, деликатного развратника.

Рядом с ним сидела баснословная Дениз, похожая одновременно на безжалостную доминатрикс и отчаянную жертву эротического насилия, но только очень весёлую и бесстрашную.

Они ели какой-то салат, а потом суп и пили красное вино с водой.

А мы с Барбарой заказали чёрт знает что, но из-за волнения не могли есть.

Ну и...

Манеры у Клоссовски были непогрешимые, комар носа не подточит, какие-то надзвёздные, девственные, аристократические, прямодушные, ритмические, непринуждённые, неуязвимые.

Морщины на его птичьем лице поражали своей законченностью.

Но самое главное заключалось, конечно, в его ноздрях.

Они посрамляли бесконечные столетия кровавых войн и нищеты, разбоя и бессилия, глупости и остервенения.

Это были не ноздри, а пещеры, в которых не могла зародиться никакая тлетворная цивилизация.

Это были ноздри могучего неведомого животного или сверхчеловека, ети его, если опять вспомнить князя всех распоясавшихся философов Фридриха, которого Клоссовски зело уважал.

Возможно, именно глядя на эти ноздри своего давнего парижского собеседника, Вальтер Беньямин и подумал о звёздных констелляциях, лёгших в основу человеческого воображения.

Ибо как раз из таких вот ноздреватых пещер наши предки и заглядывались на ночной небосвод — и грезили, фантазировали, зависали между небом и землёй.

А это ведь и называется: СЧАСТИЕ.

Как сказал сам Клоссовски: притяжение небытия может быть остановлено только путём вызревания и оформления фантазмов, чёрт побери.

Фантазм — чудовище, приобретающее свои благородные очертания лишь благодаря преодолению себя как чего-то непостижимого.

Сечёшь?

Фантазм, согласно Клоссовски, есть уступка интеллекта художеству: игровая приостановка принципа реальности.

Пассивный нигилизм, ресентимент и малодушное равнодушие улетучиваются тогда, когда увеличивается сила фан-тазма и его поэтических толкований, чёрт подери.

Фантазм открывает двери ногой — те последние двери, что ведут в вертоград небожителей, где они хохочут, как сумасшедшие — и сходят от смеха с ума и дают дубаря.

Как сказал Жак Лакан: «Далеко не каждый может сойти с ума» — это доступно лишь избранным.

Арто, например.

А Клоссовски всегда был на грани безумия.

Вот это я и смекнул, глядя на старого Пьера с его патрицианской физиономией, индейскими морщинами, загадочной ухмылочкой и доисторическими ноздрями-пещерами: он был собственным спятившим симулякром, то есть последовательным и упорным воспроизведением фантазма, обуревавшего его десятилетия.

Только на основе такого фантазма человек и может сотворить себя — не как институциональную, связанную общественными предрассудками уродину, но как мятежное, озорное и непримиримое самопроизведение.

Фантазм Пьера Клоссовски — или, как раньше говорили, его вдохновение — имел звонкое, как упавшее на алтарь кольцо, имечко: Дениз, Дениз.

Имена определяют судьбу, как сказал Парацельс.

Имена, владевшие Пьером Клоссовски, пленительны: де Сад, Ницше, Роберта, Дениз.

Дениз.

Роберта.

Ницше.

Де Сад.

Роберта.

Ницше.

Де Сад.

Дениз.

Я молюсь не словами, а твоими именами, мой дорогой сутенёр.