Пьер Клоссовски, мой сутенёр. Опыт импульсивно-ювенильного исследования

Двадцать второе. Иконописец-еретик

В трактате «Иконостас» отец Павел Флоренский говорит: «Онтологическая противоположность видений тех и других — видений от скудости и видений от полноты — может быть, лучше всего характеризуется противоположением слов „личина" и „лик". Но есть ещё слово „лицо"».

Да!

В рисованных симулякрах Клоссовски лицо, личина и лик вступают в танцевальные отношения.

Как сказал Ницше: «День, проведённый без танца, — проваленный день».

Ха!

Клоссовски — иконописец духовных кадрилей и менуэтов, мазурок и болеро, фанданго и ча-ча-ча — или, в двух словах, некоего потустороннего танца, в котором демоны и ангелы пляшут друг с другом так, как будто они одновременно в лу-панарии, храме и хвойной роще Аркадии.

Флоренский называет икону «свидетельством о горнем мире», но иконы Клоссовски свидетельствуют ещё и о невозможности проникновения в горний мир из горнила страстей.

То там, то тут — и там, и тут!

Это танцы Вечного Возвращения, то есть такого сновидения, в котором скудость видения и его полнота играют друг с другом в поддавки.

Для Флоренского икона «всегда или больше себя самоё, когда она — небесное видение, или меньше, если она некоторому сознанию не открывает мира сверхчувственного и не может быть называема иначе как расписанной доской».

Но ведь это, согласно Клоссовски, и есть симулякр: сверхчувственное и доска — зараз!

Иконность его рисунков нарушается перверсивным юмором.

Ну и яростью, разумеется.

Юмор — это и есть ярость, выраженная в гоготе и ржании.

У Клоссовски ярость переходит в смех, а затем в созерцание.

Христианская икона не знает ярости, как не знает смеха и хохота, но Клоссовски — гистрион, и его боги без смеха мертвы.

ГЫ-ГУ-ГО!

Хо-ха-хе-ху!

Этот смех близок безумию и этим схож со смехом Арто: «Яблоко покатилось прочь, увидев, как девственница срёт».

Или: «Участники главной мизансцены находятся не в свете прожекторов, а в пизде, то есть им отказано в высшем сиянии, но отнюдь не отказано в жевании».

Этот юмор не обязательно смешон.

Как бы не так.

Но божественный смех и не должен быть смешным.

Зато он должен вселять в души смертных террор и священный испуг.

Иконы Клоссовски не повергают в умиление и не возносят в небеса.

А как тогда?

Иногда они вызывают тупое недоумение, а иногда — сумасшедший смех.

А ещё перед ними можно танцевать, как это случалось с хлыстами и другими сектантами.

1959

Пляши, катар; танцуй, богумил.

Клоссовски пошёл дальше Флоренского в своём понимании духовности.

И иконности.

Он понял, что ангелы неразлучны с демонами, а боги умирают и воскресают не от оплакивания, а от хохота.

О-ха-ху-ох!

Вот это он и изображал — иконописец-еретик.

И за это я в миллионный раз воплю: «Thank you very much, драгоценный мой сутенёр!»