Пьер Клоссовски, мой сутенёр. Опыт импульсивно-ювенильного исследования

Двадцать третье. Ритуал

Моё последнее свидание с работами Клоссовски произошло в Лозанне, в маленьком музейчике фотографии, года три назад.

В том особняке была белая комнатка, в ней на столе лежал внушительный короб, а в коробе — большие листы.

Ах!

Это были фотоиллюстрации, выполненные Клоссовски в соавторстве с Пьером Зукка для книги «Живой монетой», выпущенной в 1970 году крошечным парижским издательством, специализировавшимся на порнокомиксах.

Перелистывать эти волшебные изображения можно было только надев белые перчатки, лежавшие рядом с коробом.

Я опять охуел.

На фотографиях была запечатлена божественная Дениз в разных зазорных позах и положениях: то на полу в развороченном неглиже, то связанная по рукам и ногам и глядящая на себя в трюмо, то раздеваемая каким-то похотливым молодчиком, то висящая на гимнастическом козле с выставленными наружу ягодицами, то распростёртая на кровати в крайне неловкой позиции, то всунутая в стенной шкаф, то застигнутая врасплох некими хамоватыми юношами... ну и так далее и тому подобное.

Словом: порнология.

Крайняя двусмысленность.

Вернее, тысячесмыслие.

Это были сладострастные игры и ритуалы, беззаконные и соблазнительные, зафиксированные в виде фотосимулякров, твою мать.

Ох!

Я вспомнил тайные сообщества, в которых Клоссовски участвовал вместе с Батаем и Роже Кайуа на излёте 1930-х: «Контратака» и «Ацефал».

Там у них совершались сакрально-профанные, смехотворнокультовые, ритуальные действия: сжигание серы под деревом, поражённым молнией, поедание рубленой конины, вымоченной в коньяке, жертвоприношение самки гиббона (об этом ходили мифические россказни), чествование казни Людовика XVI на площади Согласия — и даже, в случае Батая, игра в русскую рулетку, чёрт побери.

Короче, у меня от этих фотографий случился столбняк.

И стояк.

Я тоже решил поритуалить на пару с Барбарой.

И привязывал её голышом к табурету, а потом зарывался лицом в её зад, обливал её чресла портвейном, а затем облизывал, натирал ей живот пармезаном и предавался похоти.

Ну и так далее.

Я ведь подражатель — как святой Франциск.

Только он не был чмом, а я чмо.

Джорджо Агамбен передаёт со слов Клоссовски, что Вальтер Беньямин увидел в ритуалах группы «Ацефал» протофашистские тенденции.

Но Батай настаивал, что их подпольные действия противостоят нацистским государственным церемониям и являются трансгрессивными ритуалами очищения от социальной мерзости.

В первом выпуске журнала «Ацефал» Клоссовски, Батай и Жорж Амброзино провозгласили свою приверженность ритуалу самопожертвования: «Мы — яростно верующие, но само наше существование стало проклятием в адрес всего существующего, и наше внутреннее убеждение требует, чтобы мы отстаивали свои верования до конца. То, что мы сейчас объявляем, является войной».

Фотоиллюстрация к книге Пьера Клоссовски «Живой монетой». Пьер Клоссовски и Пьер Зукка. 1970

Ритуальная трансгрессия — танцевальный выход за пределы языка в поисках божественного.

Тут легко заблудиться — в этой пропасти.

Легко упасть.

Всюду, всюду фашизм.

Вовне и внутри.

Но Клоссовски его избежал.

Вместе с Дениз.

Виват, виват!

Я верю тебе и жму твою руку, мой сутенёр.