Пьер Клоссовски, мой сутенёр. Опыт импульсивно-ювенильного исследования

Семнадцатое. Закон гостеприимства, ха

Каково же было моё блаженное изумление, когда я узнал, что в центре всех художественных творений Пьера — рисунков, романов и повестей — стоят две неизменные фигуры: зрелая женщина и подросток-мальчуган.

Почему это поразило меня?

А потому, что я сам недоросль — и обожаю слегка потасканных жён.

Как сказал Жак Месрин: «Я стал жуликом, как другие становятся докторами, — по призванию».

А я по призванию чурбан, грезящий о Вавилонской фройляйн, о леди Годиве-сожительнице, о Мадонне-горгоне, о Венере-затейнице, о мадам-где-то-там.

И именно такую женщину — самку богочеловеческую, паву, шкоду, монахиню и монархиню — подарил мне сутенёр Пьер.

В «Законах гостеприимства» Роберта — жена Октава-теолога — достославная матрона с благочинно прикрытыми бёдрами.

И одновременно источник неутолимой похоти.

А Октав — перверт, монстр и реликт.

Самое неодолимое его желание, главный жизненный импульс — отдать Роберту своим гостям, чтобы они её сосали, лизали, кусали, мяли, разымали и трогали.

Ха-ха-ха-ха!

Чем незнакомее гость, тем сильнее позыв Октава вручить жену пришлецу.

Вот в каких словах Клоссовски рисует эту святую блажь: «Хозяин дома желает установить с приглашённым им в дом незнакомцем не случайную, а сущностную связь. Изначально эти двое не больше, чем изолированные элементы, и коммуникация между ними случайна: он, который верит, что находится далеко от дома в доме кого-то, кто полагает, что он у себя дома, — он, пришелец, приносит в этот дом только случайности своей натуры — случайности, которые и делают его незнакомцем в глазах того, кто принимает его со всем тем, что делает его лишь случайным хозяином дома».

Атас!

Октав стремится превозмочь эти случайности, даруя своему гостю Роберту-чудесницу с её сногсшибательными ногами, плечами, шеей и лодыжками.

Но вот что замечательно: Октав хочет отдать жену не для того, чтобы от неё избавиться, а чтобы овладеть ей с максимальной силою — абсолютно, неограниченно.

Невероятно, но факт.

Тут в игру вступают два базовых мотива Клоссовски — фантазм, заключённый в самом имени Роберта, и трансгрессия, воплощённая в дарении Роберты приблудшим гостям.

Думаю, здесь уместно вспомнить некоторые экономические теории, основанные на превосходстве дара над прочими товарообменными операциями.

Разумеется, в голову приходит Батай, прочитавший Марселя Мосса и заключивший, что циркуляция изделий в форме даров (потлач) создаёт систему обмена, предшествующую и превосходящую экономику, основанную на идентичностях и эквивалентных значениях.

Но я ведь подросток и дурак — зачем мне впутываться в учёные интерпретации?

Я просто хочу спросить: а почему все люди не поступают, как Октав?

Это ведь чистое наслаждение!

Я вот, например, подарил Барбару своему сыну Евгению — и кайфовал!

А ещё когда-то в советской древности я отделался от квартиры, от книг, от мебели, от своих родителей — и стал вы-людью.

Это было так захватывающе!

Да, я — вылюдь, а вы — кто?

Люд?

Так почему же израильский люд не подарит свои земли палестинским беженцам и не разбредётся по миру, как Вечный жид, Элиас Канетти и Вальтер Беньямин?

Был же на свете Алексий, человек Божий, родившийся в богатой и знатной семье, но раздавший своё имение голышам и бродивший босиком по холодной и жгучей земле, чтоб умереть никем.

Он был рад упасть в руки Господа, как древесный плод.

Так почему же русский люд не отдаст Сибирь медведям и народу холикачук?

А?

Русские испытали бы громадное облегчение.

Нет?

Я уверен: Чехов, например, отдал бы Сахалин ирокезам не задумываясь.

А Шаламов — Колыму.

Шимпанзе.

А Лесков?

Отдал бы он Орёл народу чокто?

Или Достоевский, автор «Братьев Карамазовых»?

Подарил бы он Петербург скворцам?

Толстой мечтал всё своё раздать, но не успел.

А Набоков вручил русский язык Улитину.

Как пишет Пьер в эссе «Живой монетой», своём великом творении: «Тот, кто даёт нечто, не получая ничего взамен, всякий раз овладевает персоной того, кто получает дар, ничего не давая взамен; в результате он полностью отдаётся тем силам, которые лишь возрастают, а не уменьшаются благодаря дару, данному без того, чтобы получить нечто большее взамен».

Необходимо расколбасить всю современную экономику, чтоб на её место пришло даровое хозяйствование.

Ну.

Раз.

Два.

Три.

Свой фантазм — подари!

Но увы.

Пока что нации не готовы раздарить себя и перестать быть нациями.

Американцы, съезжавшиеся в Америку со всех концов земли — из Ирландии, Германии, Польши или Японии — хотели стать американцами с польскими или японскими корнями, а не просто кузнечиками или бабочками.

Евреи хотят быть евреями, а не араукариями.

Русские хотят быть русскими, а не либидинальными импульсами.

Немцы остаются немцами, а не фантазиями Эрнста Теодора Амадея Гофмана.

А ведь Арто в какой-то момент понял, что он Иисус, а вовсе не Арто.

И Гоголь сообразил, что он не писатель, а мученик.

А Ницше вообще осознал, что он всё и вся.

Но Сталин и Гитлер победили Бретона и компанию.

Однако почему, почему?

Потому что всех первертов прикончили в ГУЛАГе и Освенциме?

Остался только я — идиотина.

И князь Мышкин ещё.

В конце-то концов: для чего существует литература, чёрт возьми?

Почему люди накручивают свои мозги на напильник, сочиняя беспочвенные истории?

Неужели только чтобы заработать бабла, боже упаси?

Или чтоб оказаться на телевидении, как Эдичка?

Нет.

Нет.

И нет.

Клоссовски говорит: следуй закону гостеприимства и спрыгни с Эмпайр-стейт-билдинг в Индийский океан, малец.

Но я сейчас в Цюрихе, а не в Нью-Йорке, мой дорогой.

Придётся напрячь головёшку и найти выход, кретин.

Спасибо за совет, ненаглядный Пьер.

Мой возлюбленный мэтр, мой творец и мой сутенёр.