Пьер Клоссовски, мой сутенёр. Опыт импульсивно-ювенильного исследования

Девятое. Как Барбара ебала Евгения

Я думаю, не нужно доказывать, что Клоссовски был существом, обуреваемым видениями.

То бишь визионер.

Ну и мыслитель.

И переводчик.

И рисовальщик.

И гистрион.

И кто-то ещё.

Но главное: визионер.

А ключевым его видением была его жена Дениз — в объятиях, в обхватах, в сексуальных актах, в соитиях, в клещах, в лапах, в щупальцах, в хваталках чужаков.

Трилогия «Законы гостеприимства» вся строится на одном сверхчеловеческом жесте протагониста Октава — стареющего теолога и коллекционера эротических картин: вручении, передаче, пересылке своей жены Роберты в постель своих гостей и посетителей.

Октав — alter ego Клоссовски, его пародия.

Ну а я, стало быть, — пародия, карикатура, имитация Клоссовски/Октава и их божественной комедии.

Отсюда нижеследующая история.

Итак.

После Москвы мы с Барбарой очутились в Любляне, столице Словении.

Жили там в закрывшемся магазине фототоваров, а мылись в спортивном зале поблизости.

Ну и?

Ну и к нам туда прилетел мой сын Женя — самолётом из Израиля.

Ёбс!

Жене в то время стукнуло уже двадцать лет, но он был девственник и вообще не знал, что ему предпринять.

А сейчас он монах францисканского ордена, то есть почти что пошёл по стопам Клоссовски, только Клоссовски доминиканским или францисканским монахом так и не стал.

Я поразился, увидев Женю в Словении: ростом он вымахал под Илью Муромца, но в остальном был существом незрелым, неискушённым, инфантильным и сырым.

А я и сейчас такой — и таким помру.

Короче, мы с Барбарой решили Женю просветить, подтянуть, дать нужные знания, воспитать и умудрить.

Мы рассказывали ему про Фуко, Делёза, Ницше, Фурье, Маркса, Кропоткина, Бахтина и Агамбена, а также про сапатистов, палестинцев и сквотеров.

Но я чувствовал, что этого недостаточно.

Поэтому мы решили смыться из прилизанной Любляны и поселиться на каком-нибудь раздольном острове в Хорватии.

Ну и?

Ну и сказано — сделано: обзавелись палаткой, спальным мешком, складным ножом и термосом, сели в рейсовый автобус и в конце концов очутились на острове Хвар — самом лучшем в космосе.

Там было клёво: сентябрь уже наступил, но солнце жарило, туристы разъехались — боги нам споспешествовали.

Мы поставили палатку недалеко от кемпинга, где принимали душ и покупали хлеб.

Дни проводили на пляже, купаясь, трахаясь (я с Барбарой) и обучая Женю плаванию.

Так продолжалось до октября, когда пошли дожди.

В палатке стало неприветливо и даже скованно.

Женя приуныл и заскучал по своей маме и комнатушке в Израиле.

Словом: не то.

И тут мне пришло в голову преподать ему главный жизненный урок: теорему духовно-физиологического наслаждения.

Вах!

Я попросил Барбару переспать с моим сынком.

Упс.

Она уставилась на меня как на новопреставленного.

Но я упал перед ней на колени и умолял, умолял.

Как писал де Сад: «Счастье заключается не в наслаждении, а в желании; оно состоит в преодолении всех преград на пути к исполнению желания».

Именно так.

В тот момент все мои желания — или, говоря языком Клоссовски, импульсы — были сосредоточены на воображаемом любовном акте Жени и Барбары.

Я спал и видел их раздевания, их прикасания, их лобзания, их слюносмешения, их стенания, их притирания, их соития...

— Ха, — сказала Барбара и задумалась.

— Все мои силы, все импульсы, всё моё тело и душа требуют твоего с Женей совокупления! — взмолился я.

После некоторого колебания она сказала:

— Окей.

— Ур-ра!

Так я сумел трансформировать свой первичный тёмный психосоматический импульс в живой и подвижный фантазм — а потом в своего рода tableau vivant.

Я хотел увидеть платоновского Андрогина, ети его.

И мне это удалось, твою мать.

Женя, разумеется, ни о чём не догадывался.

Барбаре предстояло соблазнить его.

Вечером тучи сгустились над Адриатикой.

Мы втроём поужинали сыром и булками.

Затем Барбара сказала моему сынку:

— Я хочу тебе кое-что показать.

И он вдруг покраснел.

А она что-то прошептала ему на ухо: опс!

И они отправились в палатку, а я пошёл гулять.

Внезапно поднялся ветер, крупные капли упали с небес.

Я подумал: «Буря, гроза, шторм, ливень, торнадо, шквал, смерч, буран зачинается».

И вернулся к палатке — подкрался к ней на цыпочках.

И услышал Барбару:

— Вот он и просыпается...

Я видел только их тени, ничего более — но и этого было предостаточно.

О, тайфун, самум, циклон, суховей, смерч, торнадо, зюйд-ост, норд-вест...

— Дай я его пососу, — сказала Барбара.

Женя промычал что-то невразумительное, вроде заклинания:

— Свекла да морковь, возбуди мою кровь, абрикос да банан, подыми мой долган...

Их тени зашевелились и начали производить мелкие-мелкие движения, от которых вся палатка задрожала, как бесноватая.

И вдруг крик:

— Айяяяааааааа!

Я не понял, кто кричал.

И тут грянул гром:

— А б-ор-грррр-йёёёрррр!

Казалось, небо устроило себе харакири — или все камикадзе Японии низверглись на тихопомешанный остров Хвар:

— Жрррррр-онг!

С выси хлынул потоп.

Палатка поплыла прочь от меня.

Я охуел.

Всё вокруг исчезло в чёрной, зелёной, антрацитовой, угольной, изумрудной, нуаровой, травяной, аспидной, малахитовой, агатовой, фисташковой хляби, ети её.

Две тени выпрыгнули из палатки и понеслись прямо на меня.

Нет — это была одна тень!

Да: ПЛАТОНОВСКИЙ АНДРОГИН.

На один только миг, в вспышке молнии, я увидел это примордиальное чудовище, колесом прошедшееся вокруг всея Земли, образуя новый, прочерченный малафьёй меридиан.

Так мой сын Женя потерял свою девственность.

А я на секунду избавился от себя, постылого.

Вот за это я и обожаю тебя, Пьер Клоссовски, мой святой сутенёр!