Пьер Клоссовски, мой сутенёр. Опыт импульсивно-ювенильного исследования

Девятнадцатое. Гулливерова оптика: мономаньяк

Клоссовски говорит: «С младых ногтей меня привлекали умственные и художественные конструкции, подпадающие под категорию патологии; при этом мой интерес ни в коей мере не был «беспристрастным», то есть ведущим к медицинским штудиям. Я слишком ощущал свою принадлежность другой стороне (со средневековым видением, проистекавшим из моей католической предыстории и заставлявшим меня восхищаться эффектными плодами религиозного безумия). Я себя спрашивал: каким образом эти конструкции побеждают тиранию здравомыслия? Именно так, задолго до моей дружбы с психиатрами и психоаналитиками, в подростковом возрасте я предпочёл авторов, чьи биографии содержали некие отклонения: патологии представлялись мне вымыслом самих авторов, чтобы атаковать враждебную атмосферу благоразумия».

В тот период подросток Клоссовски читал Бодлера и По.

Чуть позже ему открылся Свифт с его великанско-лилипутской оптикой.

Это было потрясение.

И кайф.

Гулливерова оптика основана на созерцании и духовном погружении в некую непостижимую и восхитительную деталь, которая подавляет и преодолевает целое, будь то тело, сцена или действие.

Например, ступня.

Или родинка.

Или сосок.

Или ушная раковина.

Или ноздря.

Или висок с волоском.

Или кусок кожи в сочетании с куском материи.

И ради чего это?

А ради изумления, восторга, странности, блаженства, возбуждения, очарования, отрешения, обновления, самозабвения, одичания и ликования.

Ради ухода в лучший мир, вашу мать.

В случае Гулливеровой оптики деталь или фрагмент отделяется от «здоровой», логичной, постылой и ложной целостности и становится притягательной фантасмагорией — подлинной реальностью.

Эврика!

Вот Клоссовски опять: «Я могу сказать, что это „несоразмерное" вйдение не только сохранилось у меня с подросткового возраста, но и развилось определённым образом, вопреки всему окружающему, вплоть до моих последних опытов. Я никогда не оправился от этой оптики; но она излечила меня от самых разных хвороб и отвратила от фиктивных путей».

Гулливерова оптика, по логике Пьера, освобождает живую тварь от цензуры, навязанной господствующими (воззрениями, правилами и нормами.

Сама ежедневность преображается: фрагмент, нюанс, аксессуар, вырванный из контекста, начинает светиться внутренним светом, заливая им всё вокруг.

Не это ли именуется упоением?

И не это ли мессианство, как его понимал Беньямин?

Но это и демонология: восхитительная деталь открывается только при содействии внутреннего демона, способного направить зрение в точку охуения.

Как сказал Пьер: «Экстатическая банальность приходит к своему завершению только в атмосфере созерцания, в которой я живу с некоторых пор».

Вот так!

Что же до меня, то я отдам Солнечную систему и всю Вселенную за пясть Роберты-Дениз-Барбары.

Или за ихнюю щиколотку.

Я эту пясть-щиколотку держу по ночам — и лижу, лижу.

Мне её не надобно зреть — лучше воображать.

Эта пясть у меня в башке грандиознее, чем стопа императора Константина на Капитолийском холме.

Кто тут спящая бробдингнегша-девочка, ебучая Глюмдаль-клич-затейница?

А?

И кто кузнечик Гулливер, скачущий по твоим пахучим холмам, оврагам, равнинам, лугам и пустошам?

Дениз.

Лолита.

Шахерезада.

Суламифь.

Маргарита.

Зейнаб.

Каждый уголочек твоего корпуса стоит всего твоего целого.

Я хожу по тебе не только пятками, но и шнобелем, жопой, носком, языком и волосатым антихристом.

И проваливаюсь в дыру меж ягодицами.

Весь проваливаюсь: ай-яй-яй!

Такова моя патология.

Таково Вечное Возвращение.

Весёлая наука Гулливеришки.

Мономания.

Свирель-елдель!

Клоссовски говорит: «Если мономания и вправду состоит в неустанном освещении одной и той же фигуры, то есть в её визуальном и словесном воссоздании согласно бесконечным вариациям, проистекающим из проблем художественного зрения, — тогда решение этих проблем заключается в непреходящем повторении, каждый раз дифференцированном, всё той же фигуры или физиономии».

Вах!

Мономания есть обсессивная фиксация на избранной детали, в которую упёрт внутренний взор вожделеющего созерцателя — невзирая на все жизненные обструкции.

Ух.

Клоссовски приходит к выводу: «Я не „писатель", не „мыслитель", не „философ" и не ещё кто-нибудь: я всегда был, есть и буду — мономаньяк».

И однажды, как уже сказано, он назвал себя «автобиографом» с «мономаниакальным глазом», прикованным к единственному источнику.

Разумеется, к Дениз и её щиколотке.

Вот за это я и люблю тебя, Пьер Клоссовски, мой водитель по аду, по раю, по телу Глюмдальклич, дорогой сутенёр!