Пьер Клоссовски, мой сутенёр. Опыт импульсивно-ювенильного исследования

Десятое. Живой монетой, блядь

По словам Мишеля Фуко, эссе Пьера Клоссовски «Живой монетой» (1970) — «величайшая книга нашего времени».

Примерно так же думали Жиль Делёз и Феликс Гваттари, Жан-Франсуа Лиотар и Жак Деррида.

В этой книжечке — трагичнейшей из когда-либо написанных травестий — Клоссовски воображает стадию промышленного производства, когда производители получают от потребителей оплату в виде так называемых «объектов чувствования», а не денежных единиц.

Нихуя себе!

Объекты чувствования — живая человечина.

Иными словами, люди, вступая в отношения производства и купли-продажи между собой, сами превращаются в валюту, в монету, в деньгу.

Работодатели платят своим рабочим-мужчинам живыми женщинами; женщины-работницы получают оплату живыми юношами... ну и так далее.

И это вовсе не рабство и не проституция.

Нет, люди добровольно становятся живой монетой, поскольку они, совсем как червонцы, луидоры или доллары, являются источником вожделений, аффектов и похоти — генераторами желания и наслаждения.

И это, как утверждает Клоссовски, совсем не фантазия о будущем: таково положение дел в современном капитализме уже сейчас.

«Вся нынешняя промышленность, даже если она не буквально прибегает к подобному обмену, зиждется на форме торговли, опосредованной знаком косной валюты, которая нейтрализует природу обмениваемых объектов. То есть здесь царствует симулякр торговли живой монетой», — пишет многомудрый Пьер.

Таким образом, эссе Клоссовски — это исследование денежной экономики, ставшей симулякром или пародией экономики страстей.

Вот так: мёртвые боги вдувают человеку дыхание в анус, а вовсе не в рот!

Прочитав «Живой монетой» и работая над книгой «Анти-Эдип», Делёз написал Клоссовски: «Вы вводите желание в инфраструктуру или, наоборот, хотя это одно и то же, вы вводите категорию производства в желание, что видится мне крайне важным; это единственный способ преодолеть стерильный параллелизм Маркс — Фрейд, деньги — экскремент. Как всегда, я следую за вами».

Вот так.

Разрабатывая свои базовые концепты импульса, фантазма и симулякра, Клоссовски применяет их к новому полю исследований — к социоэкономике.

Основной тезис эссе: экономические нормы суть выражение и репрезентация импульсивных внутренних сил.

И вот что зловредно и пагубно: в современном обществе фантазм ставится на службу капиталистическому накоплению, а также нормализации толп и отдельных индивидуумов.

«Эмоция, как и труд, продуктивна, — пишет мой сутенёр. — Истинный производитель и потребитель вовсе не индивид, но скорее его импульсивные фантазии. Пафос — вот первый производитель, первый изготовитель и первый потребитель чего бы то ни было».

Ух ты.

Сперва фантазм, а затем и живое тело с его мордашкой, сиськами, жопой, пиздой, хуем и яйцами — единица обмена, реалия сделки, счёт-пересчёт, валютный курс, чейндж, свинг, трейд.

Как сказал Стендаль: «Многим удаётся продать то, что они не могут подарить».

Или как Ницше сказал: «Никто не хотел её как дар, поэтому ей приходилось продавать себя».

Эссе «Живой монетой» открывается констатацией того, что «промышленная цивилизация проклинается за опустошение аффективной жизни», твою мать.

Тем не менее эта цивилизация сама есть продукт определённых аффектов и их сочленений, чёрт подери.

Согласно Клоссовски, в ходе мировой истории разные комбинации аффектов и импульсов привели к сотворению «органического и психического единства субъекта», а экономика поддерживает это единство как протез.

Речь идёт о так называемой идентичности.

Индивид в его устойчивой идентичности, то есть в психогражданской целостности, в согласованности аффектов и импульсов, может существовать только благодаря поддержке институтов и технологий общества.

А это гнусь, гусь!

Почему?

А потому, что эти же институты и технологии подавляют другие — антисоциальные импульсы.

Я по себе знаю: подавление моих заветных импульсов в полицейском социуме — ежедневная операция.

И я сам в этом бесчестии участвую.

Я хочу подарить себя богам, а вместо этого должен продавать свои лубки дуракам.

Чтоб купить бутерброд.

И Антонен Арто это понимал, но так и не научился себя продавать.

И Жерар де Нерваль, и Катулл...

И я.

Подавление живых импульсов происходит не только в диктаторских или тоталитарных обществах, но в любой ёбаной демократии, в любой уссанной Швейцарии!

Так что не надо зря галдеть, Влад. Сорокин, Мих. Шишкин, Мар. Гельман, Эмм. Макрон и сотоварищи.

Лучше почитайте Клоссовски, друзья.

На вопрос Делёза и Гваттари в «Анти-Эдипе»: «Почему люди борются за своё порабощение так упрямо, как если бы они боролись за своё освобождение?» — Клоссовски отвечает: «Потому что импульсы сами творят инфраструктуру социума с его тюрьмами, психушками, школами, казармами, асфальтовыми дорогами, церквами и биржами».

В мельтешении импульсов зачастую нет никакой свободы, вашу мать.

Импульсы — пособники правительства.

Они нацелены на выживание-с.

Но!

Есть одналазеечка-с.

Аименно-с.

Можно ведь и не превращать себя в законченного индивидуума, как почти все вокруг-с.

Арто, например, не превратил себя в индивидуума.

И его друг Превель.

Они знали: законченный индивидуум — это психиатр Жак или полковник Краг, мясник Шмак или писатель Хряк.

А они, Арто и Превель, не индивидуумы, ибо подвергли себя диссоциации и деформации, расщеплению и разветвлению, разборке и распорке, рассортировке и распаковке, истлеванию и выжиганию, сокрушению и повреждению, расторжению и умножению, дезорганизации и ликвидации: они себя торпедировали и декомпозировали.

Вот так-то вот-с.

«Взять свою декомпозицию в собственные руки» — именно эту возможность и предлагает охальник Пьер: не как крушение или спасение, а как демоническую увёртку, божественный хохот, артистический ход-исход.

Иными словами: отказаться от всякой идентичности.

Да-с.

Вот за это я тебя и целую во все места, мой дорогой сутенёр!