Рассвет русского царства. Книга 5

Глава 11

В баню, помимо Юрия Михайловича, я пригласил ещё и Григория. Звать остальных ближников я посчитал лишним, так как они могли помешать понять, какого фрукта к нам прислал Шуйский. И ничто так хорошо не развязывает язык, как жаркая парная и добрый ковш хмельного.

Когда мы, красные как раки, сняв первый пар, вывалились в прохладный предбанник, я жестом указал дьяку на лавку. На столе уже стоял запотевший жбан с холодным пивом и вяленая рыба курмышского производства.

— Угощайся, Юрий Михайлович, — сказал я, разливая пенный напиток по деревянным кружкам.

Дьяк с наслаждением припал к кружке, делая несколько жадных глотков.

— Благодать… — отирая губы выдохнул он. — Доброе пиво, Дмитрий Григорьевич.

Я подождал, пока он немного отдышится, посмотрел на отца. Григорий сидел чуть в стороне, прислонившись спиной к брёвнам сруба. Свою кружку он накрыл широкой ладонью, так как любил вначале попариться, а после наслаждаться хмельным.

— Расскажи о себе, Юрий, — попросил я, отставляя кружку. — Кто таков, откуда родом?

Майко посмотрел на меня, потом на Григория. Видимо, понял, что светская беседа здесь неуместна, а нужен прямой ответ.

— А что рассказывать, Дмитрий Григорьевич? — он пожал узкими плечами. — Род мой не из великих, но древний. Дед мой, дай Бог ему здоровья, уж семьдесят третий год разменял. Дворянин, как и вы. Вот только земли его… — он криво усмехнулся. — Далеко они, за Устюгом Великим. Места холодные, да и не чета здешним чернозёмам. — Он сделал паузу. — Да и не так много той землицы у нашего рода. — Он отломил кусок рыбы, задумчиво повертел в руках. — Отец мой вторым сыном был. Дед, конечно, обещал, мол, старшему Степану, вотчина, а Михаилу, отцу моему, пару деревень отрежет на прокорм. Обещал-то обещал… Да только я у отца уже третьий сын родился. — Юрий поднял на меня глаза, и в них мелькнула горечь «обделенного». — Сам понимаешь, Дмитрий Григорьевич, на какое уж тут наследство рот разевать? Старшие всё поделят, а мне котомку на плечи да на службу государеву. Либо в монастырь, либо в приказ.

— Знакомая история, — кивнул я. Судьба младших сыновей в боярских и дворянских родах была незавидной. Либо мечом, либо пером выгрызать себе место под солнцем. — А Шуйский как тебя приметил? Или тоже случай?

— Не совсем случай, — покачал головой дьяк. — Повезло мне, что дед мой, по молодости ещё, с Василием Фёдоровичем на Казань ходил. В одном полку стояли, одну кашу ели. Вот Шуйский по старой памяти, когда я в Москве пороги обивал, и пристроил. Узнал, чьих я кровей, расспросил про деда, да и взял под крыло. Сначала писцом простым, потом вот… доверие оказал.

Он говорил не таясь, и это мне нравилось.

— Ясно, — задумчивым тоном протянул я. — А теперь скажи мне, Юрий Михайлович, как на духу. Ты чьих будешь? Официально ты, понятное дело, человек Великого князя. Но мы с тобой в бане, тут стены ушей не имеют. Какие тебе приказания дал Иван Васильевич, а какие — Василий Фёдорович?

Вопрос был прямой и, разумеется, дьяк напрягся, а его рука замерла на полпути к кружке. Он стрельнул глазами в сторону молчаливого Григория, потом снова на меня.

Словно взвешивал.

— Считать, следить, помогать и докладывать, — наконец ответил он, тщательно подбирая слова. — Таков был наказ.

— Это общие слова, — нажал я. — А если подробнее? Чьим интересом жить будешь?

Юрий вздохнул, сделал большой глоток пива и, видимо, решился.

— Официально я служу Престолу. Жалование мне из казны идёт. Но… — подавшись вперёд он понизил голос. — Привёл меня к присяге Шуйский. И в люди вывел Шуйский. Великий князь… он высоко. Ему важен итог… пушки и деньги. — Он сделал паузу. — А Василий Фёдорович мне прямо сказал: езжай к Строганову, будь ему правой рукой, но чтоб левая рука знала, что правая делает. Так что, Дмитрий Григорьевич, я человек Ивана Василевича по чину, но человек Шуйского по совести.

— Это честно, — кивнул я. Ответ меня устраивал. Он признал двойную лояльность, что было ожидаемо, но обозначил приоритет покровителя. Точно так же, как и я сам. — А что насчёт обязанностей?

— Хозяйство твое, Дмитрий Григорьевич, разрослось, — Юрий перешёл на деловой тон. — Людей прибыло много, а будет ещё больше. Каждого надобно в книгу записать: кто таков, откуда пришёл, чем владеет, какой оброк платит. Недоимки считать, расход припасов казённых вести. Железо, медь, свинец, что с караваном привезли и ещё привезут… всё это на строгий учёт. Каждая пушка, каждое ядро под роспись. Судебные тяжбы малые, ежели промеж холопов или крестьян свара случится, тоже на мне могут быть, чтобы тебя по пустякам не дёргать. Грамоты в Москву составлять, прошения, отчёты. В общем, всю бумажную рутину, что тебе только обузой будет, я на себя взять должен.

Я слушал и кивал. Да, именно это мне и было нужно. Секретарь, бухгалтер и завхоз в одном лице. Несомненно, меня порадовало, что Шуйский понял меня правильно.

— Если, — Юрий Михайлович посмотрел на свою пустую кружку, но наливать не спешил, — меня расспрашивать закончили, то хотелось бы понять обратное. Какая от меня насущная помощь нужна? Прямо сейчас? Какие проблемы есть, о которых в грамотах ты не писал?

Я переглянулся с Григорием.

Такой постановки вопроса я не ожидал. Мне представлялось, что присланные «надзиратели» начинают с требований и инспекций, а этот… этот сразу быка за рога берёт. Хочет быть полезным?

— «Или ищет слабые места?» — пронеслась у меня мысль.

— По большому счёту, Юрий, всё у нас шло своим чередом, — медленно начал я. — Проблемы, конечно, есть, но мы их решаем по мере поступления. Людей расселяем, кормим. Пока не началась большая стройка, вопросов, которые мы сами решить не можем… вроде как и нет.

Я сделал паузу, разглядывая дьяка.

— Это хорошо, — сделал глоток пива Юрий.

И дождавшись, когда он поставит кружку, я произнёс.

— Но есть у меня один вопрос. А если быть точнее, денежный.

— Слушаю, — Юрий превратился в слух.

— Пока орудия, что я лил, всё было за мой счёт, — сказал я. — Руду сами добывали, уголь жгли, платил своим мастерам. Сейчас Великий князь присылает материалы, это хорошо. Но работа… работа денег стоит. Ведомо ли тебе, почём Великий князь готов покупать готовые орудия?

Юрий ненадолго задумался, постукивая пальцами по столу.

— Прямых разговоров о цене при мне не велось, Дмитрий Григорьевич. Это дело Боярской думы и Казённого приказа. Но… — он прищурился, что-то вспоминая. — Доводилось мне видеть сметы старые. Бронзовый тюфяк, малый, обходится казне примерно в двести серебряных рублей. Это с работой мастера, с медью, с формовкой.

Я чуть пивом не поперхнулся.

— Двести рублей? За тюфяк?

С одной стороны, это была колоссальная сумма. За двести рублей можно было купить табун хороших лошадей или построить небольшую деревню. НО! Хоть я изобразил удивление, на самом деле мне показалось, что дьяк несколько занизил сумму. Ведь я уже знал, что ту же саблю из дамасской стали можно было купить от четырнадцати рублей и выше. Стоимость полного иноземного доспеха была около пятидесяти рублей. Но орудие было крайне сложным техническим изделием, уж для этого века точно. И стоить оно, как мне казалось, могло и должно было дороже.

Я пока не стал обсуждать сумму за орудия, так как моя мысль зацепилась за небольшую оговорку, сказанную дьяком.

— Погоди, — подался я вперед. — Ты хочешь сказать, что кто-то в Московском княжестве уже отливает орудия? Я думал, мы закупаем всё у немцев или фрягов (итальянцы).

— Отливают… — Юрий скривился, словно съел лимон. — Вернее, пытаются отливать. Как только Иван Васильевич сел на престол, он тут же приказал учиться литейному делу своим мастерам, чтоб от иноземцев не зависеть. Деньги выделил немалые. Двор пушечный в тайном месте заложил. Но… за три года было отлито всего два годных орудия.

— А остальные? — спросил Григорий, впервые подав голос.

Юрий махнул рукой.

— Взрывались. При проверке. А то и в форме трескались. Мастеров тех батогами били, двоих даже на правеж* ставили, да толку-то? Бронзу перепортили, казну растрясли, а результата почти никакого. Потому и закупают втридорога у фрязинов.

(Правёж — это институт древнерусского права (преимущественно XV–XVII веков), означавший принудительное взыскание долга или штрафа с ответчика через публичное телесное наказание).

Эта новость была крайне полезной. Москва тратит безумные деньги на неудачные попытки. А тут появляюсь я и…

— Значит, двести рублей… — задумчиво протянул я.

Если я смогу поставлять пушки по пятьдесят… да даже по сто рублей! При том, что чугун мне обходится в копейки по сравнению с бронзой… Вот только есть один вопрос. Стоит ли мне увеличивать производство орудий, ведь тогда цена на них упадёт! Отливать по одному в месяц и, если дьяк не соврал, это будет уже хорошо.

Вдруг я заметил, что Юрий внимательно следит за моим лицом.

— Мне сообщили, и Шуйский особо отмечал, — вкрадчиво начал дьяк, — что у тебя уже есть хорошее орудие. И что металл ты используешь не такой уж дорогой. Железо какое-то особое, вроде бы он обозвал его «чугун литейный».

— Есть такое, — не стал отпираться я.

— И, — Юрий сощурился, — правда ли то, что ты писал в донесении? Что твоё орудие больше тюфяка? И главное, что оно держит тройной заряд? — Он сделал паузу. — Или ты, Дмитрий Григорьевич, добавил это в письме для красного словца? Чтоб цену набить? Уж больно, прости, сказочно звучит. Московские мастера из лучшей бронзы льют и то рвёт. А тут, в лесу, из не пойми какого металла, да тройной заряд держит…

Я усмехнулся, глядя на скептически прищуренные глаза дьяка. И, в принципе, его сомнения были понятны. Как и то, что он меня подначивает на более откровенный разговор.

Поэтому я старался подбирать слова перед ответом.

— Всё правильно я написал Василию Фёдоровичу, — спокойно ответил я, отхлебнув из кружки. — Ни слова лжи, ни полслова приукрас. И если хочешь убедиться, Юрий Михайлович, своими глазами, то можно на днях, как только с дороги дух переведёшь, организовать стрельбы. Сам фитиль поднесёшь, сам порох отмеришь.

Я сделал паузу, многозначительно глядя на него поверх края кружки.

— Что же до металла, то тут ты прав, да не во всём. Чугун-то… он, конечно, дешевле меди выходит, тут спору нет. Но есть тонкость, Юрий Михайлович. Бронза, металл вязкий, она удар держит хорошо, потому и льют из неё стенки тонкие. А чугун, он норов имеет крутой, хрупкий он, если не знать, как с ним обойтись.

Я подался вперёд, понижая голос, делая вид, будто доверяю ему великую государственную тайну.

— Чтобы мои пушки не разорвало к чертям, я стенки делаю в два, а то и в три раза толще, чем у бронзовых тюфяков. Мяса железного на них уходит — уйма. А плавка, а уголь, а работа людская? Так и получается, что то на то и выходит. Экономия есть, но не такая уж огромная, чтоб за гроши орудия отдавать. Казна в накладе не останется, но и мне своих людей кормить надо, а не воздухом питаться.

Я мысленно похвалил себя за эту тираду. Понимал прекрасно, что лукавлю. Даже с учётом утолщённых стенок и расхода угля, себестоимость чугунной пушки была в разы ниже бронзовой. Но если я сейчас ляпну, что мне это стоит копейки, казна и платить будет копейки. А мне нужны средства. Много средств. И от того, как Юрий Михайлович отпишет в Москву, как о «дешёвке» или как о «сложном, но выгодном производстве», зависело будущее моей вотчины.

Дьяк слушал внимательно, вытирая пот со лба. Видно было, что в голове у него уже щёлкают невидимые счёты.

— И прям тройной заряд держат? — снова переспросил он, возвращаясь к тому, что не укладывалось у него в голове.

Тут уже не выдержал отец.

— Да, — резко прозвучал голос Григория. Он оторвал спину от стены и подался вперёд. — Держит. И хватит переспрашивать одно и то же, Юрий Михайлович. Ты человек Великого князя, мы тебя уважаем за это, но меру знай. А то некрасиво истолковать можно твои слова, да настырность твою. Будто мы тебя, а значит и Великого князя, тут обмануть решили. Будто лжецы мы и казнокрады, что пыль в глаза пускают.

В парной повисла тяжёлая тишина.

Юрий Михайлович, не привыкший, видимо, к такому резкому обращению, всё больше с дьяками да с просителями дело имел, немного растерялся. Он перевёл взгляд с набычившегося Григория на меня, потом снова на отца. И понял, что перегнул палку.

Он поспешно отставил кружку и даже привстал, отвешивая лёгкий поклон.

— Прошу меня простить, Григорий Осипович, Дмитрий Григорьевич. Не корысти ради, а токмо пользы для. Вы поймите меня правильно… В другой литейной лучшие головы три года бились над проблемой. Деньги рекой текли, мастера иноземные советы давали, а толку чуть. А вы… — Он посмотрел на нас. — Меньше чем за год орудие справное отлили. В голове не укладывается. Вот и ищу подвох, по привычке приказной.

Я кивнул, принимая извинения.

— Два, — соврал я, снова не сказав всей правды. Ведь на самом деле орудий было уже отлито три. И если Доброслав сегодня не ошибся с плавкой и формой, то завтра к утру остынет уже четвёртое. Но выкладывать все козыри на стол в первой же беседе дело глупое. Пусть дьяк знает ровно столько, сколько нужно для хорошего доклада. Запас карман не тянет, а «лишние» пушки могут пригодиться самому Курмышу, мало ли как жизнь повернётся. — Мы отлили уже два орудия, — повторил я. — И, думаю, к весне отольём ещё больше. Только бы всё, что мне нужно, поставляли вовремя. Сам понимаешь, без затравки дело встанет.

Дьяк нахмурился, ещё раз переваривая услышанное.

— Два орудия… — пробормотал он. — И второе тоже держит тройной заряд?

Я утвердительно кивнул.

— Ну что ж, — выдохнул он, — тогда я и впрямь хотел бы посмотреть на них в деле. Если всё так, как вы говорите, Дмитрий Григорьевич, то доклад мой в Москву будет… весьма благоприятным.

Тогда Григорий хлопнул ладонью по колену, ставя точку в разговоре.

— Ладно, — поднимаясь произнёс отец. — Дела делами, а баня ждать не любит. Пора и честь знать. Идёмте париться, Юрий Михайлович, а то так просидим до утра, языками чесать будем. А там, в тереме, женщины тоже мыться хотят. Негоже заставлять их ждать.

Он напомнил нам о том, о чём мы подзабыли: Алёна и Глафира тоже ждали своей очереди, чтобы попасть в протопленную баню.

— И то дело, — согласился дьяк, поспешно допивая пиво.

Мы ещё раз зашли в парную, но уже не вели разговоров о делах, болтали обо всём да ни о чём.

А после, выйдя на морозный воздух, мы разошлись. Я с Григорием, кутаясь в тулупы, направились к светящимся окнам терема, а Юрия Михайловича проводили холопы в его дом.

— И как он тебе? — спросил я.

Григорий шёл рядом, и услышав мой вопрос, остановился. Он помолчал, словно взвешивая слова, а потом ответил:

— Без гнили, но себе на уме. — Он сделал паузу. — Но, как и любой человек, он будет в первую очередь думать о том, как себя не обделить, а во вторую, как перед покровителем выслужиться. И тут уж, сын, всё от тебя зависит. Что он выберет, челобитные кляузные на тебя писать или, наоборот, хвалить успехи твои, чтобы и самому в лучах славы погреться.

— Ясно, — кивнул я. — Будем стараться, чтобы выбрал второе.

Мы поднялись на крыльцо. И в дверях тут же показались женщины. Они поздравили нас с лёгким паром, после чего побежали в баню. И среди закутанных фигур я заметил Олену. Она шла чуть поодаль от Алёны, но смеялась вместе со всеми.

— «Что ж, мир в бабьем царстве — залог спокойствия в доме», — подумал я.

В горнице было тепло. Нува, умница, уже накрыла на стол, зная, что после парной аппетит просыпается зверский. Но на ночь наедаться до отвала я не хотел, однако и от пива отказываться не стал. Я разлил густой напиток по кружкам, и пена поднялась шапкой, медленно оседая обратно.

— Будем, — коротко сказал я.

Григорий кивнул, сделал большой глоток и удовлетворённо вздохнул. Потом потянулся к деревянному блюду, где лежала рыба, отправил её в рот и зажмурился.

— Хороша, — одобрил он. — В самый раз просолилась.

Как я не раз уже замечал, Григорий был человеком войны до мозга костей. Мирная жизнь ему, конечно, давалась, но глаза загорались по-настоящему только тогда, когда речь заходила о мечах или укреплениях. По сути, это была единственная тема, которую он мог поддерживать часами. Если убрать всю «воду», то выходило, что отец состоянием нашей дружины доволен. Даже очень. За предстоящий весенний смотр он не переживал вовсе.

— Да что там переживать, Митька, — махнул он рукой. — Я ж на таких смотрах раз пять бывал, ещё под рукой Ратибора Годиновича. Знаю я, как там смотрят. Строй держат, кони сытые, железо блестит, вот и весь сказ. А наши орлы… да они сейчас любого столичного хлыща за пояс заткнут. Так что не переживай, не опозоримся.

Было видно, что Григория развезло, но не так чтобы сильно.

Он сделал глоток.

— Вот только, сын… Чтобы здесь, у нас, спать было спокойно, этого мало.

— Мало? — переспросил я, подливая ему пива.

— Мало, — твёрдо сказал Григорий. — Татары — они ведь как волки. На сильного не лезут, ищут, где слабый. И чтобы не бояться набегов, надо или границу от себя двигать, забирая их земли и выжигая гнёзда, или дружину иметь такую, чтоб земля дрожала, когда мы выходим. Не меньше тысячи сабель. Иначе никак. Только так, силой, можно их в страхе держать.

Тысяча сабель… Цифра колоссальная, но если вспомнить с чего я начинал…

— Я думал, — хмурясь продолжил Григорий, — что Шуйский больше людей пришлёт. Всё-таки дело великое затеваем. Охрана нужна серьёзная. А тут…

— Кстати, — перебил я его, отставляя кружку. — А сколько там всего дружинников сейчас, в старых казармах? Я так и не пересчитал по головам.

— Девять десятков, — буркнул Григорий.

Я покачал головой.

— «Негусто, — подумал я. — Честно, рассчитывал хотя бы на полторы сотни, а лучше и две».

— И как они тебе? — спросил я.

— Дак откуда я знаю? В деле их надо смотреть и…

— Вот не поверю, что ты не приглядывался к ним, отец, — нажал я. — Давай уже, говори, что думаешь.

— Ну раз так просишь, — улыбнулся он. — Приглядывался… конечно, приглядывался, — признал он, вертя в пальцах пустую кружку. — Снаряжены справно, тут грех жаловаться. Кольчуги у всех есть, вроде, в подобающем состоянии. Шлемы клепаные. Оружие тоже приличное, казённое.

— Но? — почувствовал я подвох.

— Но молодые они, Митька. Есть там, конечно, десятники матёрые, видно, что в боях бывали, шрамы, взгляд цепкий. Но в общей массе своей — молодняк. Усы только пробиваются. Сам должен понимать: ни Шуйский, ни уж тем более Великий князь лучших своих воинов в глушь к нам не пришлёт. Себе нужнее. Сюда скинули тех, кого в полках не жалко, да новобранцев подученных.

— Ясно, — только и ответил я.

Иллюзий я не питал, но подтверждение от отца всё равно кольнуло. Получалось, что дали нам мясо, которое нужно ещё обтесать, закалить и научить выживать.

Так мы просидели ещё пару часов, обсуждая, как лучше разбить новичков по полусотням, и стоит ли смешивать их с нашими «ветеранами» или держать отдельным отрядом.

Но когда тишину вечера нарушил шум на крыльце, и дверь распахнулась, впуская в горницу облако морозного пара и звонкий женский смех, мы свернули разговор о делах.

Алёна, смеясь, стряхивала снег с сапожек. Глафира что-то весело выговаривала Нуве, а та улыбалась во весь рот, сверкая белыми зубами. Даже Олена выглядела оживлённой.

— Ох, и хорошо же! — выдохнула Алёна, развязывая платок. — Лёгкий пар сегодня, Дмитрий Григорьевич, — со смешинкой сказала она, отвешивая поклон, — спасибо тебе!

— На здоровье, — улыбнулся я, глядя на разрумянившуюся жену.

Нува, не теряя времени, метнулась к печи. Ухватом ловко подцепила пузатый чугунок, и вскоре на столе дымилась густая похлёбка из мяса и овощей.

Ели шумно и с аппетитом. А когда дно горшка показалось, Григорий вытер усы, и поднялся из-за стола.

— Ну, спасибо хозяевам за хлеб-соль, за баню жаркую, — произнёс он. — Пора и честь знать.

Глафира тут же засуетилась, собираясь.

— Олену мы с собой прихватим, — бросил отец, надевая шапку. — Проводим до дому, негоже девке одной по темени шастать.

— Добро, — кивнул я. — Спокойной ночи, отец.

Дверь хлопнула, отсекая нас от морозной ночи, и мы с Алёной остались одни в тишине. Нува побежала в баню, сказав, что забыла забрать оттуда грязную посуду, и я воспользовался этой возможностью, притянув к себе Алёну.

— Жена любимая, как насчёт пообщаться поближе? — и по блеску в глазах я понял, что меня ждёт приятное времяпрепровождение.