Рассвет русского царства. Книга 5

Глава 18

Шатер, отданный под застолье, трещал по швам. Не буквально, но в нём собрался весь цвет московского воинства, и людей было очень много.

Меня посадили высоко. Не по правую руку от воеводы, конечно, там сидел его брат Андрей, но и не на «собачьем месте» у входа, где сквозняки гуляли по ногам. Всего три человека отделяло меня от Василия Фёдоровича. И это был знак, который «читали» все.

Я чувствовал на себе взгляды. Они липли к моей спине, скользили по лицу, оценивали добротность кафтана. Я перехватывал их краем глаза, пока жевал кусок истекающей жиром баранины.

Один взгляд был задумчиво-изучающим. Старый боярин с эспаньолкой, сидевший напротив, смотрел на меня так, будто прикидывал, сколько золота можно выжать из этого выскочки или, наоборот, сколько бед он принесет. Другой взгляд, брошенный молодым княжичем с жидкими усиками, был пропитан завистью. «Кто он такой? Откуда выполз? Почему Шуйский сажает его рядом с собой, а не меня, Рюриковича?» — читалось в его прищуре. А третий взгляд, тяжелый, я б даже сказал ненавистный, принадлежал кому-то из дальней родни Морозовых, и в нем не было ничего хорошего.

Но вслух никто ничего не сказал, а то быть беде. Отмалчиваться я бы не стал.

— За здравие правителя нашего, Великого князя Ивана Васильевича! — воскликнул Василий Фёдорович, поднимаясь с кубком.

— За Великого князя! — грянул хор голосов.

Вино лилось рекой. Меды стояли крепкие… Столы ломились: осетры в человеческий рост, горы дичи, пироги с визигой, запеченные лебеди. Ели жадно, пили много. Хмель быстро ударял в головы, лица краснели, голоса становились громче, а смех — грубее.

Откуда-то вынырнули скоморохи со звенящими бубенцами, они кувыркались между столами, отпуская скабрезные шутки, над которыми бояре гоготали, вытирая бороды рукавами.

Прошло часа два. Шум в шатре достиг того уровня, когда собеседника слышишь, только если он орет тебе прямо в ухо.

Мое внимание привлекло движение у входа. Охрана расступилась, пропуская новых гостей. Я прищурился, увидев знакомую фигуру.

— Ратибор, — прошептал я.

Как я понял, Василий Шуйский, уже заметно захмелевший, тоже заметил их. Он широко махнул рукой, подзывая ближников.

— Эй, кто там! — рявкнул он на бояр, сидевших чуть поодаль от меня. — А ну, потеснитесь! Место дайте!

Бояре, недовольно ворча, но не смея перечить, начали сдвигаться, освобождая пространство на лавках. Ратибор Годинович и его сын Глеб прошли к столу.

Меня эти пересаживания не коснулись, и я спокойно наблюдал за Ратибором, который выглядел постаревшим.

Ещё с час я честно изображал усердие в уничтожении еды, стараясь не пить лишнего. Не хотелось перепить и вытворить что-то непотребное. Но ноги уже затекли, да и воздух в шатре стал совсем уж спертым.

Я выбрался из-за стола, решив проветриться. Вышел на улицу, вдохнул прохладный ночной воздух, пахнущий кострами и рекой.

— Ну, здравствуй, — раздался за спиной знакомый голос.

Я обернулся. Ратибор стоял у входа в шатер, сжимая в руке кубок.

— Ратибор! — я шагнул к нему, искренне радуясь. По крайней мере я попытался выразить именно эти эмоции на своём лице.

Мы обнялись. Похлопав друг друга по спинам.

— Рад тебя видеть, Ратибор, — отстраняясь сказал я. — Видел, что вы пришли, хотел позже подойти, да неловко было через столы лезть.

— Да ладно, Дмитрий, всё нормально, — он тепло улыбнулся, но улыбка не коснулась глаз. Он сделал паузу, посмотрел на шумный лагерь, потом на меня и усмехнулся. — Ты высоко забрался. Вижу, как Шуйский тебя привечает. Рад за тебя. Не ошибся я тогда в мальчишке.

В его голосе не было зависти, только констатация факта. Но мне показалось… нет, я был уверен, что Ратибор что-то от меня хочет. Какая-то просьба вертится на языке, но гордость или осторожность не дают ему произнести её в слух.

Он мялся, крутил кубок в руках.

— Пойдем, вернемся? — предложил я, решив не давить. — А то хватятся, обидятся, что пивом брезгуем.

Мы вернулись в душное нутро шатра. Рядом с Ратибором и Глебом как раз освободилось место (кто-то из захмелевших бояр ушел «до ветру» или просто свалился под стол) и я тут же сел рядом с ними.

— Глеб! — окликнул я парня. Увидев меня, он расплылся в улыбке, сбросив маску озабоченности.

— Здравствуй, Дмитрий! — он потянулся обняться.

Потом мы выпили по чарке. Глеб почти всё время молчал. Он сидел, уставившись в свою тарелку, и отвечал односложно: «да», «нет», «бывает». Его мысли витали где-то далеко, и я догадывался, где именно. Или, точнее, с кем.

Мария Борисовна. Беременность. И честно, я очень надеялся, что ошибаюсь насчёт них. Но…

Решив отвлечься от опасных дум, я повернулся к Ратибору.

— Как Любава? Скучает по Курмышу?

— Скучает, — кивнул Ратибор, наливая себе вина. — Просила поклон тебе передать. Говорит, сама бы с удовольствием тебя увидела. Ты же знаешь, ты всегда желанный гость в моем доме.

— Спасибо, — я приложил руку к груди. — И ей передай… как будет время, первым делом навещу.

Перебиваемый пьяными выкриками и звоном посуды, разговор тек вяло. И наконец, когда очередной тост отгремел, и все потянулись чокаться, Ратибор наклонился ко мне, понизив голос.

— Дмитрий… — начал он, глядя на вино в своем кубке. — Позволь у тебя кое-что попросить.

— «Вот оно», — усмехнувшись подумал я. А вслух сказал.

— Все, что в моих силах, Ратибор.

Он поднял глаза.

— Разреши Глебу, — сказал он, кивнув на сына, который вроде бы не слушал, но напрягся всем телом, — завтра на стрельбах… И потом, когда Великий князь будет присутствовать… разреши ему фитили поджигать.

Я моргнул. Просьба была настолько простой, что я даже растерялся. Поднести пальник к затравке? Делов-то…

— Эм… — вырвалось у меня.

Как я уже сказал, эта просьба, по сути, мне ничего не стоила.

Я посмотрел на Ратибора внимательнее. И где-то глубоко внутри у меня появилось понимание… Ратибор… опальный боярин, возвращенный из ссылки, но всё еще чужой.

— Я так понимаю, — спросил я, понизив голос до шепота, чтобы соседи не услышали, — бояре местные не сильно рады были твоему возвращению?

Лицо Ратибора скривилось, будто он хлебнул уксуса вместо вина.

— Да, — выдохнул он. — Не рады. А самое паршивое… — он оглянулся на воеводу Шуйского, который сейчас громогласно хохотал над шуткой скомороха. — Пока Василий Фёдорович лечился после ранения, пока он был слаб… я отчетливо понял одну вещь, Дмитрий. Андрею, брату его, мы не надобны. Совсем. — Он сделал паузу. — Андрей Фёдорович человек умный. Но как выяснилось, для него мы обуза. Наше положение в те дни, пока Василий лежал пластом, мягко говоря, было шатким. Нас терпели, но не более.

Он сделал паузу и посмотрел мне в глаза.

— Поможешь? А? Дай парню шанс засветиться перед Иваном Васильевичем.

Я посмотрел на Глеба и не раздумывая ответил.

— Конечно помогу, Ратибор. О чем разговор. Завтра на стрельбах поставлю его к главному орудию. И перед князем тоже.

Лицо Ратибора разгладилось.

— Спасибо, Дмитрий. В долгу не останусь.

— За нас, — поднял я руку с бокалом, и мы выпили.

Пир продолжался, но для меня он уже закончился. Я сидел еще какое-то время, наблюдая за пьяным весельем. Фактически… как власть имущие теряют человеческий облик, превращаясь в свиней. И я почувствовал, что пора.

— Доброй ночи, Ратибор. Глеб, — я хлопнул парня по плечу, — до завтра.

— Спасибо тебе ещё раз, — сказал Ратибор.

— Пожалуйста, — ответил я. После чего выбрался из шатра, стараясь не привлекать внимания. Василий Фёдорович был увлечен спором с каким-то воеводой, так что моего ухода не заметил.

Обратный путь занял больше времени. Хмель шумел в голове, но ночная прохлада бодрила. И приходилось идти по темноте, ориентируясь на далекие огни сторожевого охранения своего лагеря.

Вокруг было тихо, лишь изредка ржали кони да перекликались часовые. Я шел и думал о том, как странно сплетаются судьбы. Еще недавно я был никем, а теперь влиятельный боярин просит меня об услуге для своего сына. Пушки… Железо меняет мир, меняет людей, меняет расклады.

В этот момент пронеслась нескромная мысль.

— «Нет, не пушки… а я меняю расклады…»

Когда я подошел к границам своей стоянки, из темноты вынырнула тень.

— О, Дмитрий Григорьевич! — опустил арбалет дружинник. — Вернулся? А мы уж волноваться начали. Думали, не умыкнули ли тебя бояре.

— Не умыкнули, — усмехнулся я, похлопав его по плечу. Что могу сказать, алкоголь давал своё, и под его действием я стал добрее. — Все спокойно?

— Всё тихо, — ответил воин.

— Добро.

Я прошел мимо палаток, где спали свободные от вахты дружинники, и нырнул в свой шатер. Упал на постель прямо в одежде, стянув только сапоги.

Голова коснулась подушки, и мир тут же поплыл.

— «Завтра… Завтра будет громкий день», — подумал я, и закрыв глаза мгновенно провалился в сон.

Утро выдалось на удивление добрым.

Открыв глаза, я первым делом прислушался к собственному организму. Голова была ясной, во рту не было того мерзкого привкуса, который обычно сопровождает пробуждение после бурной попойки, а тело было отдохнувшим.

— «Вот что значит спать на свежем воздухе», — с удовлетворением подумал я, откидывая тёплое одеяло.

Быстро умывшись ледяной водой из бочонка, я привел себя в порядок.

— Богдан! Семён! — крикнул я, выходя из шатра.

Десятники тут же материализовались рядом.

— Готовьте орудия, — скомандовал я. — Хватит им на возах пылиться. Пора показать товар лицом.

И закипела работа.

Несмотря на внешнюю простоту команды, дело это было небыстрое и трудоёмкое. Спустить тяжеленный чугунный ствол с высокого воза, не имея под рукой ни крана, ни лебёдки, задача для крепких спин и светлых голов.

Сначала на землю сгрузили колёсные лафеты. Мои плотники в Курмыше постарались на славу: дубовые станины были окованы железом, колёса массивные, с широкими ободами, чтобы не вязли в грязи.

— Давай, навались! — командовал Богдан, руководя группой дружинников у первой телеги.

Использовали толстые пеньковые верёвки и заранее припасенные наклонные брусья-сходни. Стволы, каждый весом в добрых пятнадцать-двадцать пудов, с натужным скрипом ползли вниз.

— Осторожнее! Не урони! Пальцы береги! — слышались выкрики.

Ушло на всё про всё почти час. Когда последнее, пятое орудие с глухим стуком легло в пазы лафета и сверху его прихватили железными накладками, солнце уже начало припекать.

Я окинул взглядом получившуюся батарею. Пять чёрных, маслянисто поблёскивающих «Рысей» выстроились в ряд, глядя своими жерлами в сторону пустыря, где вчера мои люди установили мишени, сколоченные из брёвен щиты.

После чего я посмотрел в сторону основного лагеря.

— «Похоже, Василий Фёдорович и его окружение после вчерашнего пира вставать не спешат, — усмехнувшись подумал я. — Хммм, может подождать, пока они проснутся, похмелятся да соизволят послать за мной? Нууу нет, это не мой метод».

Инициатива в таких делах должна быть в моих руках. К тому же, если я вытащу их сейчас, пока у них головы болят, «гром» моих пушек произведёт куда более сильное, можно сказать, лечебное впечатление. На моём лице появилась пакостливая улыбка. Сделал гадость, на сердце радость.

— Разворачивайте орудия параллельно лагерю! — скомандовал я. — Чтобы с холма было видно!

Пока дружинники, кряхтя и упираясь сапогами в дерн, разворачивали лафеты, я вскочил в седло.

— Я за воеводой, — бросил я Семёну. — Будьте готовы. Порох проверял? Сухой?

— Обижаешь, Дмитрий Григорьевич, — усмехнулся Семён. — Ещё утром всё проверил. В порядке он.

Я пришпорил коня, но направился не сразу к шатру Шуйских. Ведь вчера у меня образовался, так сказать, должок, который нужно было уладить до начала стрельб.

Путь до стана Ратибора я помнил хорошо. Проехав мимо сонных караулов, я углубился в лабиринт шатров.

Доехав до места я придержал коня, и почти сразу увидел того, кого искал.

Глеб сидел на бревне у погасшего костра. В руках он вертел какой-то прутик, ломая его на мелкие части.

— Глеб! — окликнул я его, спрыгивая с седла.

Он поднял на меня мутный взгляд.

— У нас всё готово, — стараясь не обращать внимание на его состояние, сказал я.

— Понял, — ответил он. — А что мне делать надо? А то вчера я… — он замялся, отвел взгляд. — Был не в духе. Слышал, что отец просил, но деталей не запомнил.

— Это я заметил, — в ответ сказал я, стараясь говорить бодро, чтобы хоть как-то расшевелить его. — Тебе нужно будет только поднести огонь к орудиям. Пальник держать умеешь?

— Ну, для этого много ума не надо, — улыбнулся он.

— Ну, вот и славно. Тогда езжай туда, — я махнул рукой в сторону моего лагеря. — В трёхстах шагах отсюда, на холме, увидишь моих людей. Найдёшь там Богдана, он покажет всё — где встать, когда поджигать. Про тебя он тоже в курсе. Так что проблем не будет.

Глеб кивнул.

— Спасибо, Дмитрий, — посмотрев мне в глаза сказал он. И в этом взгляде промелькнуло что-то живое. Благодарность? — И ещё раз спасибо, что откликнулся на просьбу отца. Он это оценил… и я тоже.

— Пожалуйста, — ответил я, хлопнув его по плечу. — Глеб… — я на секунду задержал руку. — У тебя всё в порядке? А? Ты выглядишь… неважно.

Он криво усмехнулся.

— Всё в порядке, Дмитрий. Всё… как должно быть.

Он повернулся и, не говоря больше ни слова, направился к своей лошади, привязанной неподалёку.

Я посмотрел ему вслед, покачал головой и снова вскочил в седло. Не нравилось мне его состояние. Словно обречённость какая-то была в его словах и глазах. Вот только вчера общаясь с Ратибором, я не увидел, чтобы у них были уж совсем не решаемые проблемы.

Проводив его взглядом, я мысленно сказал себе.

— «А теперь к Шуйскому!»

У шатра воеводы было тихо. Охрана, в отличие от вчерашнего вечера, выглядела не такой грозной, воины переминались с ноги на ногу, зевали, тёрли опухшие лица.

— Доложи, — бросил я стражнику. — Строганов прибыл.

На этот раз ждать пришлось дольше. Минут десять я мерил шагами топтаную землю, пока полог шатра не откинулся.

И оттуда вышел Василий Фёдорович.

Вид он имел откровенно помятый. Лицо одутловатое, глаза красные, кафтан накинут небрежно… Видно было, что вчерашний пир не прошёл для него бесследно. И ещё он забавно щурился от яркого солнца

— Дмитрий… — произнёс он, потирая виски. — Ты чего так рано? Не спится тебе?

— Так день уже Василий Фёдорович, — отрапортовал я, стараясь говорить не слишком громко. — У меня всё готово к стрельбам. Орудия развёрнуты, заряды в стволах. Ждём только вас.

Шуйский страдальчески вздохнул, но в его глазах промелькнула искра одобрения.

— Шустрый ты, Строганов, — проворчал он, но без зла. — Это похвально. Но голова, чтоб её… трещит, как пустой горшок.

— Свежий воздух и грохот пушек — лучшее лекарство, — усмехнулся я. — Вышибают любую хворь. Ну и пива можно выпить, если уж совсем худо.

Шуйский посмотрел на меня.

— Пиво… думаю да, оно лишнем не будет. — Он повернулся к стражнику. — Ты. Принеси мне из палатки с припасами пива. И, — прикрикнул он, — побыстрее!

Через полчаса мы были на месте.

Свита Шуйских, хоть и не в полном составе (многие бояре так и не смогли оторвать головы от подушек), всё же представляла собой внушительное зрелище. Брат воеводы, Андрей Фёдорович, выглядел чуть бодрее Василия, но тоже был не прочь лишний раз промочить горло хмельным.

За ними тянулся хвост из любопытных, слуг, мелких дворян, просто ратников, прослышавших, что «Строганов щас бабахать будет».

Мои «Рыси» стояли ровным рядком. Возле каждой, расчёт из двух человек. Справа, чуть в стороне, стоял Глеб. В руках он держал длинный шест с тлеющим фитилём (пальник).

Я стоял с Шуйскими и вскоре ко мне подъехал Богдан. Он спешился и встал рядом.

— Все готовы? — спросил я у него.

— Да, — ответил десятник.

Я повернулся к Шуйским, которые стояли рядом.

— Василий Фёдорович! Дозволь начать!

Воевода махнул рукой, прикрывая глаза ладонью от солнца.

— Валяй, Дмитрий, показывай свои творения в деле.

И тогда я посмотрел на Глеба, который только и ждал от меня сигнала, махнул.

— Поджигай! — крикнул я.

Глеб кивнул и подошёл к крайнему левому орудию. Тлеющий конец пальника коснулся затравочного отверстия. Пшикнул порох, выбросив струйку дыма.

Глеб тут же сделал шаг к следующей пушке. Причём двигался он спокойно, словно свечи в храме зажигал.

И тут началось.

— БА-БАХ! — Первое орудие, окутавшись клубами дыма, резко прыгнуло назад. Но не сильно. Ведь толстые канаты, привязанные к вбитым в землю кольям, натянулись, как струны, гася откат.

— БА-БАХ! — второй удар хлестнул по ушам.

— БА-БАХ! БА-БАХ! БА-БАХ!

Пять выстрелов отгремели один за другим так, что с непривычки у многих заложило уши. Облако едкого дыма накрыло позицию, скрыв и пушки, и Глеба. В толпе зрителей кто-то испуганно вскрикнул, кони заплясали под всадниками.

Когда дым начал медленно рассеиваться. Мы двинулись к пушкам.

И я первым делом глянул на орудия. Все стояли на местах. Откат составил меньше полуметра, простая придумка с тросами и клиньями сработала идеально. Но главное, стволы были целыми.

Пока я осматривал орудия, иногда отвечая на вопросы Шуйского, дал команду своим дружинникам перенести мишени к нам поближе, чтобы показать итоги стрельб.

К слову, три первых орудия были заряжены цельными чугунными ядрами. Но чугун этот был… скажем так, не самого лучшего качества. Ломкий. Эти ядра предназначались для разрушения укреплений грубой силой.

Там, где стояли бревенчатые щиты, зияли рваные дыры. Но самое интересное было справа. Две последние пушки я зарядил не ядрами. В них была засыпана «смерть пехоте», а именно чугунная шрапнель. Мелкие, сантиметра в полтора диаметром, кусочки колотого чугуна, перемешанные с обрубками гвоздей.

Шуйский подошёл к пушкам, опасливо потрогал горячий ствол рукой в перчатке. Потом перевёл взгляд на Глеба, который всё так же стоял с пальником.

— Глеб? — искренне удивился воевода. — Ряполовский?

— Да, Василий Фёдорович, я, — поклонился Глеб.

Шуйский не был дураком и искоса посмотрел на меня. В глазах его мелькнула искра понимания. Он сразу понял, зачем это всё было подстроено. Зачем тут Глеб, зачем этот спектакль.

Он усмехнулся в усы, покачав головой.

— Ну, Дмитрий… — протянул он. — Хитрец.

Но тут же лицо его стало серьёзным. Он повернулся к Глебу.

— Передам я Великому князю, кто из орудий первым стрелял и такой точный бой вёл. Порадовал ты меня… порадовал. Не побоялся зверя огненного, совладал с ним.

По толпе прошел шёпоток. Но это было ещё не всё…

Василий Фёдорович сделал паузу, оглядывая присутствующих, чтобы каждое его слово было услышано.

— Ладно, — громко сказал он. — После смотра войск жду твоего отца, Ратибора Годиновича, у себя. Раз такой молодец растёт, негоже ему холостым ходить. Будем сватать тебя. — Он резко повернулся к брату, Андрею. — Да, брат? — спросил он, и в голосе его звучал не вопрос, а утверждение. — Будешь брать такого зятя? За дочерью своей?

Андрей Фёдорович расплылся в широкой улыбке, изображая неподдельную радость.

— Конечно, возьму! — воскликнул он, разводя руками. — А то уведут, желающих-то много на такого героя! Род древний, жених видный! С радостью породнимся!

Я посмотрел на Глеба, и тот перевел взгляд на меня, на что я подмигнул ему.

— «Вот так хорошо придумал Ратибор, — подумал я. — Одной пушкой двух зайцев. И перед князем сына засветил, и невесту ему получил. Учиться мне ещё и учиться выстраивать такие комбинации…»