Рассвет русского царства. Книга 5

Глава 6

«Милостивому государю и покровителю моему, воеводе Василию Федоровичу…» — вывел я начало, стараясь следовать, насколько помнил, местному этикету.

Дальше пошла суть. Я описал сухо испытания, так сказать, без лишних эмоций.

«Сообщаю, что орудие „огненного боя“, отлитое по новой, отличной от иноземной, методе из чугуна литейного, испытания прошло успешно. Ствол выдержал тройной пороховой заряд. Металл показал себя крепким и, что важнее всего, надежным…»

Я перечитал написанное. Звучало весомо. Тройной заряд — это момент, против которого не попрешь. Это значит, что в бою, даже если пушкарь сыпанет лишку, пушка не убьет своих же.

Теперь переходим к просьбам-требованиям. И я снова макнул перо.

«Для налаживания постоянного литья и снабжения войска Государева надобно мне следующее…»

Начал с самого главного — людей.

«Кузнецов толковых, кои молот в руках держать умеют не только подковы ради. Плотников для лафетов и колес. И дьяков…» — тут я задумался. С дьяками нужно было быть осторожнее. Мне нужны были грамотеи, чтобы вести учет, писать челобитные и следить за хозяйством, которое разрасталось с каждым днем. Но мне совершенно не нужны были шпионы. — «Дьяков прошу прислать смышленых, в счете искусных, но, главное, людей верных роду и честных. Дабы не токмо о казне Государевой пеклись, но и лишних наветов и доносов по пустякам в Москву не слали, отвлекая Великого князя от дел державных», — надеюсь, Шуйский услышит меня.

Дальше пошли материалы.

«Меди десять пудов, и столько же олова. Для опытов литейных, для форм и затравки. Свинец нужен пять пудов. И порох! Зелья огненного надобно много, ибо для проверки мои запасы не годятся…»

Я дописал письмо, посыпал песком, чтобы чернила быстрее высохли. Свернул в трубку, планируя завтра сутра отправить гонца.

Отложив свиток, я откинулся на спинку стула и уставился на пламя свечи.

Пушка… это хорошо. Это, можно сказать, замечательно. Если мы поставим батарею на стенах, любой набег захлебнется кровью еще на подходе.

Но мысль… не инженерная, а скорее творческая, разбуженная сегодняшним успехом, не желала униматься.

Пушки, по сути, это дальний бой. И эффективнее всего, когда враг идет строем. А если они подойдут вплотную? К стенам? В мертвую зону, куда стволы не опустишь? Или если прорвутся во двор?

Тогда… только сабли, копья да кипятком со стен поливать. Дедовские методы. Надежные, но кровопролитные для нас самих.

Мне нужно было что-то… промежуточное. Что-то, что может остановить столпившегося противника у ворот. Или же, наоборот, выкурить его из укрытия.

Я повертел в руках кусок бракованного чугуна, который случайно прихватил с собой. Просто зачем-то положил его в карман, а когда вернулся вспомнил про него.

Как бы мне не хотелось, но без брака совсем уж не обходится. И этот кусок чугуна был хрупким.

Такой для пушечного ствола не просто недостаток, а смертельная опасность, однако для другого дела может стать главным преимуществом.

А именно… гранаты!

Картинка сложилась в голове мгновенно.

Спрашивается, а почему нет? У меня есть литейка. У меня есть чугун, который мы варим сами. И, честно говоря, брака у нас хватает. Шлак, пористый металл, пережженный чугун, всё это мы собирались переплавлять.

А зачем переплавлять всё?

Если отлить небольшие полые шары или цилиндры… Стенки сделать не слишком толстыми, чтобы порох мог их разорвать. А сам чугун использовать тот, что похуже, так сказать, похрупче. Такой, который от удара молотком расколется, как орех.

При взрыве такой корпус разлетится на сотни мелких, острых осколков. Чугунная крошка, да по незащищенному или слабо защищенному мясу (а татары часто пренебрегают тяжелой броней ради скорости) это будет работать страшнее любой картечи.

Я взял уголек и прямо на столешнице, благо она была грубой и не жалко, набросал эскиз.

Шар? Нет, шар лить сложнее, нужен сердечник, который потом трудно выковыривать через маленькое отверстие. Да и кататься он будет, куда не следует.

Лучше… как «лимонка». Или просто ребристый цилиндр.

Я нарисовал овал с насечками. Насечки снаружи — концентраторы напряжения. По ним, как я себе представлял, корпус должен лопнуть, давая тем самым более-менее равномерные осколки.

Запал? С этим сложнее. Знаний, как делать взрыватели, у меня и в помине нет, а значит, старый добрый фитиль.

Конечно, опасно. Нужно поджечь, размахнуться и бросить. И не дай Бог замешкаться или уронить под ноги. Но эффективность…

Представил себе картину: татары лезут на стены, ставят лестницы, сбились в кучу внизу, прикрываясь щитами от стрел. Щиты стрелы-то держат… А тут сверху прилетает такой вот чугунный «подарок» килограмма на два-три весом.

БАХ! И в радиусе пяти метров все в фарш. Никакие щиты не спасут…

— А ведь это дело, — прошептал я себе под нос, чувствуя хищную улыбку на лице. — Ручная артиллерия…

Ресурсы? Есть! Формы для такой мелочи Артём с Доброславом сделают за день. Отливать можно из остатков металла после заливки пушек, или вообще плавить отдельно в малом тигле. А пороха туда нужно всего ничего, горсть.

Что немаловажно в моих условиях — это производство, не считая пороха, обойдётся дешево, так ещё как нельзя лучше пригодится для обороны крепости.

Я стер угольный набросок ладонью, но идея уже намертво засела в мозгу. Оставалось заняться созданием пробных образцов.

— «Наверное… лучше я пока не буду сообщать о своей затее ни Шуйским, ни Бледным, ни уж тем более Великому князю», — поймал я себя на мысли.

И в скором будущем я понял, что сделал это не зря.

Со дня, как ворота Курмыша закрылись за спиной гонца, ускакавшего в Москву с моим отчётом и списком «просьб», прошло всего две недели. Срок ничтожный для большого государственного дела, но огромный для нашего муравейника, в который превратилась литейная мастерская (и вся округа в придачу).

Мы отлили второе орудие.

Сам факт этого казался мне чем-то невероятным. В пятнадцатом веке, на краю географии, без нормальных станков — за две недели выдать готовую пушку? Если бы мне кто сказал об этом в прошлой жизни, я бы рассмеялся этому «попаданцу» в лицо. Но здесь смеяться было некогда.

У меня были запасы. Глина — жирная, выдержанная. Древесный уголь — целыми горами, укрытый от сырости. Известняк для флюса. И, конечно, сама болотная руда.

Но главным секретом скорости стал не материал, а организация.

Я разбил людей на смены, чего здесь отродясь не видели. Двадцать человек посменно, круглые сутки следили за домной. Она не остывала ни на минуту, пожирая уголь и выплевывая чугун. Пять человек занимались исключительно подготовкой топлива: дробили, просеивали, таскали корзины. Ещё семеро, моя «элита» чернорабочих, — месили глину.

— Чтобы ни единого комка! — орал на них Доброслав, перенявший мою манеру общения. — Как для пирогов тесто, поняли?

Чтобы ускорить формовку, мы пошли на хитрость. Лепить каждый раз форму с нуля было долго и муторно. Поэтому я заставил плотника Прохора вырезать деревянный макет пушки «болван». Идеально гладкий, натёртый салом.

Теперь процесс выглядел, как конвейер. Готовили глиняную постель, вдавливали туда макет наполовину — получали нижнюю часть опоки. Потом обмазывали верх — получали верхнюю. Сушили, соединяли, скрепляли железом, обжигали.

Единственным местом оставался бронзовый стержень для ствола. Он, конечно, был многоразовым за счёт водяного охлаждения, но не вечным. От чудовищного жара чугуна и перепадов температур его рано или поздно начнёт вести.

— Доброслав! — крикнул я, перекрывая гул мехов.

Кузнец оторвался от проверки желоба.

— Тута я!

Я сказал ему, что нужно делать дополнительный стержень, а лучше несколько. Доброслав нахмурился, провел грубой пятерней по металлу.

— Переплавим, — без энтузиазма ответил Доброслав.

— Не переплавим, — покачал я головой. — А ты переплавишь. Сам!

Кузнец замер.

— Я? — переспросил он, и в голосе проскочила неуверенность. — А ежели запорю? Бронзы-то у нас… кот наплакал.

— А ежели я заболею? — жестко спросил я. — Или уеду? В поход пойду? Кто лить тогда будет? Делай, мастер, — я хлопнул его по плечу. — Я рядом буду, но руками лезть не стану. Ты процесс знаешь. Ошибиться не страшно, страшно не попробовать.

Он кивнул, принимая вызов. И это было хорошо. Мне нужно было скинуть с себя текучку, чтобы заняться чем-то более… взрывоопасным.

Пока Доброслав с подмастерьями колдовали над бронзой, я заперся в соседнем малом сарае, который приспособил под свои личные эксперименты.

Самым муторным оказалось выковыривать глиняный сердечник из уже отлитой гранаты через узкое горлышко. Я потратил на это полдня, используя гнутые гвозди и крючки, проклиная всё на свете.

— Надо было песка больше сыпать, — ругался я, вытряхивая крошки обожженной глины из десятого корпуса. — Рассыпалась бы сама…

Когда корпуса были чисты и просушены, настал черёд начинки. Порох я засыпал «под завязку», трамбуя деревянной палочкой, но оставляя немного места для расширения газов.

Главная проблема была в запале. Просто сунуть фитиль — ненадёжно. Потухнет в полёте или прогорит слишком быстро и рванёт у тебя прямо в руке, превращая «прогрессора», то бишь меня, в фарш.

Я нарезал пеньковый шнур на ровные отрезки.

— Гаврила! — крикнул я в приоткрытую дверь.

— Чего изволите? — показалась в дверном проеме голова холопа.

— Золы берёзовой мне принеси. Ведро. И воды горячей. Будем щёлок варить.

Холоп убежал, а я занялся подготовкой. Вываривание фитилей в растворе золы, это была чистая химия. Селитра, которая содержится в золе, пропитывает волокна, убирает жир и грязь, и заставляет шнур не просто гореть, а тлеть. Равномерно, и главное не тухнуть от ветра.

Вонь стояла знатная, но к вечеру у меня на столе лежало два десятка готовых, просушенных фитилей. Я вставил их в отверстия гранат, тщательно заделав щели воском с сосновой смолой.

— Ну что, — сказал я, складывая изделия в суму, переложенную сеном, — пора бахнуть.

На испытания я взял только своих. Самых, самых близких. Лёву, Семёна и, разумеется, Григория. Лишние глаза мне были не нужны, да и в случае чего свои не запаникуют.

Мы отъехали от Курмыша на пару вёрст, углубившись в лес. Место я присмотрел заранее: поляна, окружённая плотным кольцом старых берез и елей.

И место было выбрано неспроста. По-хорошему сделать бы деревянные щиты, и на них посмотреть разлёт осколков. Но учитывая сколько сил уходило на то, чтобы вытесать одну доску… в общем, это был не мой путь.

Потом я поставил одну гранату на пенёк посреди поляны, метрах в сорока от нашей «засидки».

— Значит так, — инструктировал я своих, доставая кресало. — Как подожгу, все за деревья. И носа не высовывать, пока не рванёт. А если не рванёт сразу, ждать, пока я не скажу. Поняли?

— Поняли, — кивнул Григорий, но в глазах читалось сомнение. Видимо ему казалось, что эта коробочка ни что иное как баловство.

— «Ну, это ненадолго», — подумал я.

Я подошёл к пеньку. Чиркнул кресалом. Искра упала на кончик фитиля. Он зашипел, выпуская злую струйку дыма. Огонёк уверенно пополз внутрь.

После чего я развернулся и рванул к укрытию.

— Ложись! — гаркнул я, падая за ствол дуба рядом с Лёвой.

Отец и Семён стояли за соседней елью, прижавшись к шершавой коре.

Секунды потянулись. Раз… два… три…

Краем глаза я заметил движение.

Лёва. Он начал медленно высовывать голову из-за дерева. Ему, видите ли, интересно было! Ему нужно было видеть, как оно там.

Волосы у меня на загривке встали дыбом. Дистанция маленькая. Если осколок полетит дурой…

— Куда высунулся⁈ — заорал я, хватая его за шиворот кафтана и с силой, не церемонясь, дёргая назад, в снег.

— Да я только гля…

Договорить он не успел.

— БА-БАХ! — грохот был резким. Не таким утробным, как у пушки, а звенящим, рвущим воздух. Сверху посыпалась хвоя и снежная пыль, сбитая ударной волной. Что-то с мерзким визгом впилось в кору дерева, за которым мы прятались.

Мы лежали, вжавшись в снег, ещё секунды три.

— Ты, дурья башка! — прошипел я Лёве прямо в лицо, отпуская его воротник. — Жить надоело? Осколок не стрела, его не видно!

На что Лёва кивнул, и виновато опустил взгляд. Так и хотелось сказать: детский сад, штаны на лямках. Вроде бы уже должен был привыкнуть к моим предостережениям, и что остерегаюсь я непросто так, а всё равно…

Вскоре мы вышли на поляну. Пень, на котором стояла граната, принял на себя основной удар. Его хорошо размолотило, разбросав древесное крошево примерно на метр вокруг.

Я подошёл к ближайшей берёзе, стоявшей в пяти шагах от эпицентра.

— Смотрите, — указал я пальцем.

Кора была изодрана. В белой плоти дерева торчали чёрные, острые, рваные куски чугуна. Один осколок вошёл глубоко, я попытался выковырять его ножом, но он засел намертво.

— Вот это да… — протянул Семён, проводя пальцем по рваной ране на дереве. — Это ж если в толпу кинуть…

— На куски порвёт, — закончил за него Григорий. Он смотрел на место взрыва уже не как на забаву. — Кольчугу прошьёт. Может, и щит расколет, ежели близко.

Я обошёл место взрыва по кругу.

— Разлёт, вроде, хороший, — произнёс я. — Локтей* (примерно 40 см) на двадцать-тридцать осколками посечь может. А дальше — как повезёт.

— Страшная штука, Дима, — уважительно сказал Лёва. — И маленькая. В мешке десяток увезти можно.

— Можно, — согласился я. — Только делать их долго. И фитили… капризные они.

Но, в принципе, результат меня устраивал. Мы получили пехотную бомбу. Примитивную, опасную для самого метателя, но смертельную для плотного строя врага.

— Одно плохо, — сказал я, глядя на своих соратников. — Пороху много жрёт, но, надеюсь, в скором времени это дело мы исправим.

— Каким образом? — спросил Григорий.

— Шуйский в письме заикался про пороховой двор, — ответил я. — И мне хочется верить, что мастеров он своих приведёт.

Прошла ещё неделя. А гонца всё не было.

Я уже начинал нервничать. По моим расчётам, он должен был вернуться ещё дней пять назад, даже если бы его лошадь шла шагом. В голове крутились самые неприятные сценарии: от банального разбоя на большой дороге до интриг при дворе, где мое письмо могло попасть не в те руки.

Чтобы не изводить себя и окружающих, я с головой ушёл в работу. Нагрузил всех, до кого смог дотянуться.

В литейке кипела жизнь. Доброслав мучился с отливом нового бронзового стержня. Я специально не лез под руку, лишь наблюдал издали. Пусть набивает шишки. Если он не научится делать это сам, наше производство встанет, стоит мне отлучиться по нужде.

Доменная печь тоже не простаивала. Мы начали выплавку заготовок для шестерней водяного колеса.

— Куда нам такие махины, Дмитрий Григорьевич? — недоумевал Артём, глядя на чертежи зубчатых колёс размером с тележное.

— На вырост, — отвечал я, проверяя кладку новых форм. — Чует моё сердце, по весне придётся увеличивать мощности. Одной печи нам станет мало. А новая печь, это снова отлаживание механики для подачи воздуха. Да и не только нам понадобится.

— А что ещё? — посмотрел на меня Артём.

— Потом узнаешь, — ушёл я от ответа.

Когда дым в литейке становился совсем невыносимым, а мужики уже валились с ног, я уходил к ученикам. Фёдор, Матвей и Антон уже сносно знали анатомию, по крайней мере, печень от селезёнки отличали. Теперь мы налегали на «полевую хирургию» — шили свиные туши, вправляли вывихи на манекенах из палок и соломы.

Свободное же время, которого внезапно стало чуть больше из-за того, что я делегировал текучку, теперь тратил на себя.

И поскольку в последнее время я стал меньше внимания уделять занятиям с саблей, это упущение я старался наверстать.

— Ещё раз! — чуть ли не прорычал Ратмир, смахивая пот со лба.

Мы кружили по утоптанному снегу на заднем дворе. Против меня выходили сразу трое: Ратмир, Глав и Воислав.

— Не жалеть! — подзуживал я их, уходя перекатом от учебного деревянного меча Воислава.

Глав метнулся мне за спину, пытаясь достать по ногам. Тогда я подпрыгнул и подставил щит, в который тут же прилетел деревянный нож. А следом я блокировал удар Ратмира, используя инерцию, развернулся и пнул Глава в грудь, опрокидывая в сугроб.

— Мертв! — выдохнул я.

— Больно же, — прошипел Глав, поднимаясь и отряхиваясь. Я опустил учебную саблю, предложил передохнуть. И, кажется, все были только рады это услышать.

— Кстати, Дмитрий, — Глав подошел ближе, сплевывая в снег. — Сказать хотел. Жена моя… Чжу… — Он сделал паузу и с улыбкой на лице продолжил. — Тяжёлая она.

— В смысле, заболела? — затупил я.

— Да нет! — рассмеялся Глав. — Понесла она. Ребеночка ждём!

— О как… — я улыбнулся, хлопая его по плечу. — Ну, поздравляю, папаша! Дело хорошее.

— Ага, — сияя кивнул Глав. — Спасибо.

Эта новость почему-то подняла мне настроение. Жизнь шла своим чередом. Люди строили семьи, рожали детей. Значит, не зря я тут железо плавлю и порох мешаю.

Ведь, как говорили в древнем Риме: хочешь мира, готовься к войне.

И я готовился…

В воскресенье, как и положено добропорядочному христианину (и дворянину, подающему пример), я был на службе. Новая каменная церковь, гордость Варлаама, была уже почти готова.

Стены уже расписали. Лики святых смотрели на прихожан строго, но без той давящей мрачности, что я видел в старых храмах. Краски были яркими, живыми. Варлаам, благодаря моей помощи, мог позволить себе хороших мастеров.

Когда служба закончилась, я не ушел сразу. Вышел на паперть, глядя на собравшийся народ. Люди не расходились, ждали моего слова. Привыкли уже, что «господин» после молитвы про дела мирские говорит.

— Православные! — громко начал я. — Холода уже начинаются. Снег лёг прочно, работы в поле уже встали. Но это не значит, что можно на печи бока отлёживать. Зерно на посев перебрали? — строго спросил я.

— Так весной же, господин! — выкрикнул кто-то из толпы.

— Весной у вас времени не будет! — отрезал я. — Сейчас перебирайте. Гнилое, мелкое — всё вон. А перед посевом, как я учил: в воду заливать. Те, что всплывут, пустышки, их выкинуть или гусям скормить. Только, — я поднял палец, — не вздумайте сейчас мочить! Прорастёт и сгниёт. По весне, перед самой пахотой водой проверять! Запомнили?

— Запомнили, Дмитрий Григорьевич! — раздалось нестройное согласие.

— И про пни не забывайте, — продолжил я, вспоминая свои планы по расширению пашни. — Кто новые наделы взял? Лес валить будете?

Несколько рук поднялись.

— Пни не оставляйте на потом. Сейчас, пока земля окончательно не промерзла, обрубите корни. Расколите пень клиньями и залейте водой. Мороз ударит, лёд пень изнутри порвёт, весной выдернете, как морковку. Инструмент я вам дал, железо у вас есть. Всё в ваших руках.

Я говорил долго. Про навоз, который нельзя просто так сваливать в овраг, а нужно компостировать с золой. Про то, что зола, это сила для земли. Люди слушали. Кто-то кивал, кто-то чесал затылок, но я надеялся запомнят. А если нет, то по весне я ещё раз всё проговорю.

Напоследок я нашел взглядом своих дружинников, тех, кто получил в холопы пленных татар.

— И ещё, — голос мой стал жёстче. — Про холопов новых скажу. Слышал я разговоры, мол, басурмане, и их не жалко. Так вот. Если узнаю, что кто-то морит их голодом, держит в холоде или измывается почём зря, отберу. Всех отберу. Люди они, хоть и другой веры. Не по-христиански это других унижать почём зря. Поняли?

Дружинники, стоявшие группкой в стороне, угрюмо кивнули. Они знали, что я слов на ветер не бросаю. Поэтому был уверен, что уже сегодня пересмотрят своё отношение к татарам.

А на следующий день, ближе к вечеру, прискакал гонец. Парень выглядел так, что краше в гроб кладут.

— Живой… — выдохнул я, когда он буквально сполз с седла на руки подбежавших конюхов.

— Дмитрий Григорьевич… Беда была… — прохрипел он, облизывая потрескавшиеся губы. — Пала лошадка, не доходя Владимира верст тридцать.

— Тише, тише, — я жестом подозвал слуг. — В баню его, отпоить, накормить. Потом расскажешь. Письмо где?

Он дрожащей рукой полез за пазуху и достал заветный свиток, завернутый в промасленную тряпицу. Печать Шуйских была цела.

Я выдохнул с облегчением.

Позже, когда парень пришел в себя, рассказал свою историю.

Когда лошадь под ним пала, он пешком до Владимира шёл. Там на постоялом дворе несколько дней провёл, хорошо деньги при себе имелись. Потом получилось прибиться к торговому каравану. Вместе с ним добрался до Нижнего, и сразу к моему тестю, князю Бледному. Тот, узнав, от кого гонец, дал свежих коней, и тогда он отправился дальше.

Ещё раз похвалив гонца, я уединился в горнице, сломал сургуч и развернул пергамент. Знакомый витиеватый почерк дьяка, но диктовал явно сам Василий Фёдорович.

Первые строки были бальзамом на душу.

'…Рад я, Дмитрий, и не ошибся в тебе. Вести твои о литье пушечном до Великого князя я довёл в тот же день, как от тебя прибыл гонец, и он весьма доволен.

В середине весны, как снег сойдет и дороги просохнут, Великий князь смотр войск думает назначить. Жду от тебя, Дмитрий, чтобы к этому сроку ты привез в Москву минимум три орудия. Испытанных и готовых к бою. Нужно на деле показать, чтобы ни у кого сомнений не осталось…'

— «Хмм, три пушки. С учетом, что технология уже отработана, это было вполне реально», — подумал я

«…Список твой нужд видел. Возражений не имею. Как ляжет санный путь, пошлю первый обоз к тебе. Мастеров, железо, медь, олово, всё будет. И серебро на строительство литейного приказа отправляю. Лес заготавливай уже сейчас, весной строиться начнешь».

Но самое интересное было в конце. Между деловой частью и финальной припиской был большой пропуск. Словно Шуйский долго думал, писать эту информацию или нет.

Я поднес пергамент ближе к свече.

'При дворе ходят слухи, что Великая княжна Мария Борисовна в положении. Срок малый, но надежда есть. Великий князь в очень хорошем расположении духа. И твоя новость о пушках была как нельзя кстати под такое настроение.

Тем не менее, я прошу тебя, Дмитрий, когда поедешь весной в Москву, взять с собой всё необходимое. Весь твой лекарский инструмент, травы, что ты, может быть, заготовил. Если вдруг твои способности понадобятся, ты должен быть готов. Бережёного Бог бережет'.

Я медленно опустил письмо на стол.

Мария Борисовна беременна.

В моей голове пронеслись воспоминания. Как я иду по коридору и вижу то, чего видеть не должен. Глеб, сын Ратибора… и Мария Борисовна.

— Твою ж мать… — прошептал я в тишину горницы. — Чей это ребёнок?