Рассвет русского царства. Книга 5

Глава 2

Ещё на рассвете, когда мы только сворачивали лагерь, я отправил вперёд двух дружинников на самых свежих лошадях. Они должны были подготовить крепость к нашему прибытию, а главное — успокоить родных. Артём, наверное, уже с ума сходит, да и родители Настёны тоже места себе не находят. Гонцы везли простую весть — живы.

Завидев наш отряд, выходящий из леса, на звоннице новой церкви ожил колокол. В этот момент я обернулся к отряду и было видно, как лица у воинов разглаживаются, а в глазах зарождается радость.

Преследование купцов, а потом возвращение, заняло почти неделю. Все сильно устали. Ведь из-за погодных условий мы плелись очень медленно.

— Помните, о чём уговаривались! — негромко напомнил я, поравнявшись с Григорием и Семёном. — Догнали душеловов, побили их, девок отбили чистыми. О том, что границу Орды перешли и татарский разъезд вырезали, всем молчок. Ни единой душе, даже жёнам на перине.

— Поняли, чай не дураки, — буркнул Семён, поправляя колчан. — Жить всем охота.

Григорий лишь коротко кивнул. Он прекрасно понимал, что, если степняки узнают, кто именно положил их людей, да ещё и родственников кого-то из мурз, кровная месть накроет весь Курмыш. Нам нужна была легенда о стычке с разбойниками-купцами, и только она.

Не успели мы приблизиться к воротам на полверсты, как я заметил движение. Створки распахнулись, и навстречу нам, взметая снежную пыль, вылетел одинокий всадник.

Я прищурился. Вороной аргамак, летящий, как стрела… Зарник. А в седле, прижавшись к холке, сидела моя жена.

Когда до нас оставалось метров пятьдесят, я поднял руку.

— Стой! — скомандовал я отряду и сам спешился, бросая поводья Бурана, Лёве.

Алёна неслась прямо на меня. Я даже напрягся, готовый отскочить, если конь не успеет затормозить, но она осадила Зарника мастерски, почти перед самым моим носом. И тут же, не дожидаясь пока жеребец успокоится, буквально слетела с седла, чуть ли не сбивая меня с ног.

— Эй, убьёшь так! — проворчал я с улыбкой, подхватывая её, чтобы она не упала в снег.

— Боже, ты живой! — воскликнула Алёна, обвивая руками мою шею. Её губы хаотично касались моих щёк, лба, носа. Она дрожала, и я чувствовал эту дрожь через шубу. — Почему так долго⁈ Я уж думала, что что-то произошло! А когда прискакали твои воины, я места себе не находила. Я обрадовалась! Но почему-то время так долго тянулось и…

Я стоял, крепко прижимая её к себе, и просто улыбался. Усталость последних дней… всё это отступило на второй план.

— Я дома, — тихо сказал я ей в макушку. — Всё в порядке, родная. Мы вернулись с победой.

Я чуть отстранился, заглядывая ей в глаза.

— И без потерь, — добавил я. — Хотя раненые у нас есть.

Алёна шмыгнула покрасневшим от мороза носом, кивнула и перевела взгляд на колонну за моей спиной. Телега с девушками была в середине, укрытая шкурами, но взгляд Алёны зацепился за моего отца.

Григорий сидел в седле, возвышаясь над остальными. Услышав мои слова про победу и увидев нашу встречу, он решил проявить дружелюбие. Отец улыбнулся сквозь свои пышные усы.

Вот только он забыл, что с его шрамом на пол лица, полученным в Москве во время нападения на Шуйских, улыбка у него выходила зловещей.

— Ой… — пискнула Алёна, и её глаза округлились. Она инстинктивно отпрянула и спряталась мне за спину, вцепившись в мой кафтан.

Тишина повисла на секунду, а потом строй дружинников взорвался хохотом.

— Ну, Гриша, ты прям красна девица, всех распугал! — загоготал Семён.

Григорий лишь крякнул, проводя рукавицей по лицу, но в глазах его плясали весёлые искорки. Напряжение спало. Мы были дома.

— В крепость! — скомандовал я, снова взлетая в седло.

Внутри нас ждал весь Курмыш. Люди высыпали на улицы, теснились у ворот, лезли на заборы. Новость о том, что мы не просто догнали девок, но и вернулись с добычей, разлетелась мгновенно.

Когда последняя телега, скрипя колесами, вкатилась во двор, я поднял руку, призывая к тишине. Гул голосов стих.

Я обвел взглядом толпу.

— Люди Курмыша! — привлекая к себе внимание, начал я свою речь. — Господь был на нашей стороне! Мы настигли душегубов, что прикинулись купцами, ели наш хлеб, а потом ударили в спину, украв наших детей. — Толпа глухо загудела. — Мы покарали предателей! — я рубанул воздух рукой. — Никто из них не ушёл. Торговцы, что польстились на живой товар, кормят червей. А наши девушки… — я указал на телегу, — возвращены домой. Чистыми и нетронутыми!

Я сделал паузу, чтобы эти слова дошли до каждого. Сплетни в деревне мне нужно было задавить в зародыше. Чтобы девушек никто опозоренными не счёл.

— Но пусть это будет уроком всем нам! — продолжил я жёстче. — Враг может прийти не только с мечом, но и с мошной, и с ласковым словом. Будьте бдительны. Никто от людских пороков не защищён. Но знайте! Тот, кто тронет моих людей, я достану хоть со дна морского, и призову к ответу!

Люди одобрительно зашумели.

Вперёд, расталкивая толпу, выбежали родители Настёны и Артём-кузнец. Я спешился и лично подошёл к телеге.

— Помогите им, — кивнул я Лёве и Семёну.

Девушек аккуратно спустили на землю. Настёна, разрыдавшись, тут же бросилась на шею матери. Артём же замер перед Оленой, не решаясь коснуться дочери, она была в сознании, но вид имела болезненный.

— Дочка… — прошептал кузнец, и в глазах этого огромного мужика стояли слёзы.

— Подойдите, — позвал я глав семейств.

Когда бондарь и кузнец встали передо мной, я кивнул Ратмиру. Тот поднес два увесистых свертка.

— Эту виру мы взяли с обидчиков, — громко сказал я, вручая каждому отцу по рулону дорогой ткани и увесистому кожаному мешочку, в каждом из которых звякнуло серебро. — За страх ваших дочерей, за слёзы матерей. Это добро по праву ваше.

Бондарь поклонился в пояс, принимая дар дрожащими руками. Артём же даже не взглянул на серебро. Он смотрел только на бледное лицо Олены.

Настёну родители тут же, подхватив под руки, повели домой, что-то приговаривая. Толпа расступалась перед ними, сочувственно кивая.

Я уже собирался отдать приказ править телегу в сторону дома кузнеца Артёма, прекрасно понимая, что ничего хорошего из её пребывания под моей крышей не выйдет. Слишком уж всё было сложно, запутанно, да и лишние пересуды мне были ни к чему.

— Лёва! — окликнул я друга. — отвези Олену домой на телеге. Тебе всё равно по пути. Позже я пришлю холопов, они заберут у тебя телегу. Идёт?

— Идёт, — ответил Лёва.

Но не успел он натянуть вожжи, как звонкий голос моей жены перекрыл шум толпы. Она говорила громко, так что весь народ её слушал. И всё бы хорошо, но она, видимо желая поступить как лучше, проявила не нужную инициативу.

— Повозку правь к терему! — приказал она, выпрямившись в седле. — Пока дева не поправится, будет жить у нас.

По толпе пробежал шепоток одобрения. «Гляди-ка, добрая госпожа, простолюдинку, а не бросает», — читалось на лицах.

Я посмотрел на Алёну.

Возражать было поздно. Сказать «нет» сейчас, значило публично унизить жену, показать, что в доме нет лада, что её слово ничего не весит. А для хозяйки, которой предстоит управлять всем этим беспокойным хозяйством в моё отсутствие, авторитет вещь первостепенная.

Я лишь едва заметно покачал головой, так, чтобы это заметила только она, и, сжав губы, поехал вперёд, к воротам терема.

Телега скрипнула и покатилась следом.

Я не гнал Бурана, давая ему идти шагом. Вскоре послышался перестук копыт. Алёна догнала меня и поравнялась седло в седло.

— Только не говори мне, что ты спал и с ней тоже, — чуть ли не шипя, произнесла она, наклонившись ко мне так, чтобы нас не слышали дружинники.

Я даже не замедлил ход Бурана, глядя прямо перед собой, на открытые ворота нашего дома.

— Нет, я с ней не спал, — спокойно ответил я.

Алёна нахмурилась. Она уже успела немного меня изучить и знала: я не стал бы ей врать в таких вещах прямо в глаза.

— Тогда чем вызвано твоё негодование? — спросил она, всё ещё не разжимая губ, но уже без прежней злости. — Почему ты так хотел спровадить её к отцу, когда ей нужен уход?

Я тяжело вздохнул, понимая, что разговор этот был неизбежен.

— Тем, что Олена влюблена в меня с самого детства, — прямо сказал я.

Алёна хмыкнула, но промолчала, ожидая продолжения.

— А теперь представь себя на её месте, — я повернул голову к жене. — Я для неё всегда был кем-то вроде недостижимой мечты. А тут её похищают, везут в рабство, она уже прощается с жизнью… И тут появляюсь я — герой в сияющих доспехах: разгоняю врагов, спасаю её от позора и смерти. — Я сделал паузу, давая Алёне осознать картину. — Это только подольёт масла в огонь её чувств. Жить с нами под одной крышей для неё будет мукой, а для нас лишней головной болью. И это я ещё не говорю про характер её раны.

— Раны? — переспросила Алёна. — Посланные тобой воины передали, что она ранена стрелой. Разве…

— Да, раны, — перебил я Алёну. Оглядевшись и убедившись, что рядом никого нет, показал на себе, касаясь своей ноги.

— Стрела угодила ей выше, во внутреннюю часть бедра. Почти в самый пах. — Алёна замерла, её глаза расширились. — И мне пришлось, чтобы удалить стрелу и остановить кровь, срезать все вещи, чтобы они не мешались, — закончил я. — Я видел её нагой, Алёна. Я касался её там, где постороннему мужчине касаться не подобает, пусть даже я делал это чтобы спасти ей жизнь. Поэтому, если бы Олена жила у родителей, это сильно упростило дело. Да, мне бы пришлось чаще проверять её состояние, но жить с нами… — сделал я паузу. — По-моему ты погорячилась.

Алёна покраснела. Она отвернулась, теребя поводья. По её лицу сейчас нельзя было сказать, злится она, смущена или всё вместе сразу.

— Но я не знала… — прошептала она наконец.

— Я знаю, — кивнул я. — Но теперь знаешь. Поэтому я говорю тебе всё, как есть. Чтобы у нас не было недопонимания. И чтобы в твоём сердце не затаилась ни ревность, ни злоба на Олену. Она не виновата в том, что случилось, но положение… согласись, непростое.

Моя жена кивнула, и вскоре мы уже въехали на двор.

Холопы тут же подскочили к нам, принимая поводья усталых коней. Суета встречи, радостные крики дворни, всё это накатило волной, но я оставался сосредоточенным.

— Гаврила, Микита! — скомандовал я. — Не мешкай! Олену в светличную! И осторожно несите, не растрясите ногу!

Дворня забегала. Олену, стонавшую в полубреду, на руках внесли в дом. Я шёл следом, чувствуя, как тело просит горячей воды и отдыха, но дел ещё было полно.

К тому же баня уже топилась, о чём говорил валивший из трубы дым, словно манящий, обещающий скорое блаженство. Но, прежде чем идти смывать с себя дорожную грязь, я должен был проверить Олену.

Пройдя к себе в комнату, я снял грязную одежду и надел чистую рубаху. После этого прошёл в тёплую светличную.

Девушку уложили на кровать, застеленную свежим бельём. Она громко кашляла и каждое напряжение мышц доставляло боль в бедре.

— Ты как? — спросил я.

— Не очень, — ответила она.

— Мне надо тебя осмотреть. — И, дождавшись её разрешения, я откинул одеяло, проверяя повязку. Аккуратно её сняв, я надавил на швы. Всё было в порядке и в принципе через несколько дней их можно будет снимать. Обработав рану спиртом, я позвал Нуву и попросил её помочь мне перевязать девушку. Несколько раз Олену скручивало от кашля. И он мне совсем не нравился.

Как и жар…

Позже я приложил ухо к её груди, не обращая внимание на смущённые взгляды Олены и Нувы. Честно, мне было не до них. Ведь я так отчётливо услышал булькающие хрипы в лёгких.

Мои опасения подтвердились… это была пневмония.

И тут я поймал себя на мысли: может, оно и к лучшему, что жена настояла на своём. В доме кузнеца, при всём уважении к Артёму, условий для выхаживания тяжелого больного не было. В моём доме, где печь топится по чистому, явно больше свежего воздуха. Здесь я смогу следить за её состоянием круглосуточно.

— Нува! — позвал я темнокожую служанку. Она подняла на меня свои тёмные глаза, ожидая приказа.

— Слушай внимательно, — я начал перечислять. — Свари травяной взвар: мать-и-мачеха, корень солодки, он в мешочке с красной завязкой висит в кладовой, не перепутай. И добавь сушеных ягод малины, щедро добавь.

Нува кивнула.

— Когда сварится, пусть немного остынет, но чтобы горячим был. И добавь туда мёда, побольше, чтобы сладко было, но не приторно. Поить её этим постоянно. Поняла?

— Поняла, господин, — на ломаном русском ответила она.

— И ещё, — я указал на стопку одеял в углу. — Укройте её теплее. Всеми одеялами, что есть. Пусть потеет. Как проступит пот, меняйте рубаху на сухую, и снова под одеяла. Она должна пропотеть, выгнать хворь.

Я посмотрел на бледное лицо Олены. Сейчас она казалась совсем ребёнком, никак не той девушкой, что могла вызвать ревность.

— Приглядывай за ней, — бросил я одной из холопок, что стояла у двери. — Глаз не спускать. Если станет хуже или задыхаться начнёт, сразу звать меня, хоть из бани, хоть из постели.

— Будет сделало, хозяин, — ответила холопка.

— Как она? — спросила Алёна, едва я переступил порог кухни.

Она сидела на лавке, подперев щеку рукой, и наблюдала, как Нува хлопочет у печи. Темнокожая служанка методично помешивала варево в котелке, и травяной дух уже начал вытеснять привычные кухонные запахи.

— Более-менее, — ответил я, с наслаждением втягивая носом аромат взвара. — Она молода, тело сильное, должна поправиться. Разве что придется поберечь себя первое время.

Алёна кивнула, но взгляд её оставался задумчивым.

— Прости, — не поднимая глаз произнесла она. — Я не хотела доставлять тебе хлопоты.

Я усмехнулся, присаживаясь напротив. Усталость после дороги никуда не делась, но этот разговор нужно было довести до конца.

— Мне хлопот Олена не доставит, — ответил я. — Дело в другом. Я хочу, чтобы тебе было комфортно в своём же доме.

Алёна задумалась, прикусив губу.

— Что-то в твоих словах есть, — призналась она наконец, проведя ладонью по своей груди, там, где билось сердце. — Честно, сейчас мне кажется не такой уж хорошей идеей оставлять девушку здесь. Вроде, и жалко её, и помочь хочется, а тут словно что-то скребёт. Кошки на душе, понимаешь?

— Ревнуешь меня? — подавшись вперёд, хищно усмехнулся я.

Алёна вспыхнула, но взгляда не отвела.

— ДА, — выпалила она с вызовом.Я не стал тянуть, быстро переместился к ней и, не обращая внимания на замершую у печи Нуву, притянул жену к себе, жадно впиваясь в её губы.

Через несколько секунд она уперлась ладонями мне в грудь и с усилием отодвинула меня от своего лица.

— А тебе надо идти мыться, — сказала она, пытаясь вернуть голосу прежнюю строгость. — Ты пахнешь как… как вся степь разом.

Я посмотрел через слюдяное окно, на улице уже стремительно темнело.

— Ладно, — кивнул я. — Сейчас пошлю кого-нибудь за отцом, Семеном и Лёвой, вместе помоемся да пива с дороги выпьем.

— А не хочешь, — лукаво посмотрела на меня Алёна, склонив голову набок, — чтобы я тебе сама спинку потёрла?

Честно, я потерял дар речи. Я замер, внимательно вглядываясь в лицо своей жены. Казалось бы, княжеская дочь, воспитание, терем… НО! В тихом омуте черти водятся, это точно про неё. И эти черти мне определенно нравились.

— Та-а-ак, — протянул я, беря руку жены в свою и поглаживая большим пальцем её запястье. — С этого места поподробнее. Ведь ты мне хочешь потереть «не только» спинку?

Алёна поперхнулась воздухом, кашлянула, и краска залила её лицо уже до самых корней волос. Но, как оказалось, отступать она не собиралась.

— Дима, ты всё прекрасно понял! — вырывая руку фыркнула она. Однако быстро взяла себя в руки, вскинула подбородок и встала из-за стола. — Мы идём? Или ты предпочтешь мне компанию мужчин?

— Ну, если выбор стоит так… — я сделал вид, что задумался, и тут же получил лёгкий тычок в бок. — Идём, конечно.

В предбаннике было тепло. Я скинул с себя одежду, швырнул её в угол и остался, в чём мать родила.Алёна же, оставшись в длинной льняной рубахе до пят, замялась у лавки. Она теребила завязки на шее, не решаясь снять последнее.

Недолго думая, я шагнул к ней.

— Снимай, — просто сказал я, протягивая ей широкое льняное полотенце.

— Я… стесняюсь. Немного, — пробормотала она. Весь запал, который она показала на кухне, куда-то улетучился.

— Обернись им, — я кивнул на полотенце. — Поверь, пар приятнее, когда он ложится на голое тело. Ткань только мешает, липнет и жжет. Да и чему тут стесняться? Мы муж и жена.

Она помедлила секунду, потом решительно стянула рубашку через голову и тут же, торопливым движением, завернулась в полотенце.

Потом мы вошли в парную.

Я плеснул на каменку ковш воды с мятой. Камни зашипели, выстреливая облаком белого пара. Алёна тут же охнула, присаживаясь на нижний полок. Я же забрался повыше.

Первые минуты мы сидели молча. Потом Алёна попросила рассказать, как прошёл поход.

И немного подумав, я начал рассказывать. Правда, без лишних кровавых подробностей. Рассказал про то, как мы гнались, как ночевали в лесу, экономя тепло. Рассказал про Руслана… не всё, конечно, про его хладнокровное убийство умолчал, но суть передал.

— Понимаешь, — говорил я, глядя в потолок, — степь понимает только силу. Если бы мы показали слабину… они бы вернулись. Не сейчас, так по весне. За новыми рабами.

Алёна слушала внимательно. И я видел, как она постепенно расслабляется, забывая о своей наготе. Её полотенце лежало под ней, и она уже спокойно реагировала, когда поднимала на меня взгляд.

— Ты правильно поступил, — вдруг сказала она. — Они пришли в наш дом. Они украли наших людей. Собакам — собачья смерть.

Меня даже передёрнуло от такой жестокости из уст нежной девушки, коей мне казалась Алёна. Но, с другой стороны, её слова были правильными. По крайней мере, я так тоже считал.

Когда мы оба хорошенько пропотели, я спустился вниз.

— Ложись, — кивнул я на полок. — Парить буду.

Она послушно легла на живот, и я взял заранее замоченные березовые веники.

Сначала легонько, нагоняя жар, не касаясь кожи. Просто волны горячего воздуха. Алёна заворочалась, довольно мыча в сгиб локтя. Потом начал прикладывать листву, проходясь по плечам, спине, ногам.

Я работал вениками размеренно, выбивая из неё усталость, страх за эти дни ожидания, ревность. Потом мы поменялись. Конечно, её ручки были слабоваты, чтобы пробить мою спину как следует, но старалась она на совесть.

Потом мы окатывали друг друга прохладной водой, смывая размокшую грязь, и только потом, в тёплом предбаннике, на широкой лавке, мы занялись любовью. Не спеша, без той дикой страсти, что бывает после долгой разлуки, а с какой-то глубокой нежностью.

Вернулись в дом мы только через пару часов. Но, прежде чем идти в спальню, я завернул в светличную.

По дыханию я понял, что Олена спит. И, не став её будить, вышел обратно. Перед выходом я поправил одеяло Нувы, которая расположилась на соседней лавке. Она проснулась и с не понимаем смотрела на меня, как бы спрашивая, что происходит. Я усмехнулся, уж больно выразительное у неё было лицо, и сказал.

— Иди к себе спать.

— Но, господин, — прошептала она, намереваясь возразить.

— Она спит и, дай бог, проспит до утра. А если что, не маленькая, позовёт, — настоял я на своём, и вышел из спальни.

Алёна ждала меня в коридоре, прислонившись плечом к стене.

— Спит? — спросила она шёпотом.

— Спит, — кивнул я. — Нуву отправил к себе. А то вздумала сторожить Олену и ночью.

— Ясно, — сказала жена и первой пошла в сторону спальни. И я пошел за ней, чувствуя, как наконец-то меня накрывает настоящий покой домашнего очага.