Рассвет русского царства. Книга 5

Глава 3

Я проснулся рывком, будто меня толкнули, но в спальне никого не было. Алёна мирно посапывала рядом, зарывшись носом в перину. И только я закрыл глаза, как услышал лающий кашель.Он доносился из соседней комнаты, пробиваясь через толстые бревна стен.

Не раздумывая, я откинул одеяло и сунул ноги в холодные сапоги. Накинул тулуп прямо на рубаху и вышел в коридор.

В светличной уже была Нува и, услышав мои шаги, она вскочила с лавки, протирая заспанные глаза.

Олена сидела на постели, согнувшись пополам. И содрогалась, хватая ртом воздух… словно выброшенная на берег рыба.

— Тише, тише… — я подошёл к ней, придерживая за спину, пока приступ не отступил.

Девушка обессиленно откинулась на подушки. Лицо её было красным, на лбу выступила испарина.

— Как ты? — спросил я, хотя вопрос был риторическим.

— Грудь… — прошептала она хрипло. — Давит… И в боку колет, когда дышу.

— Давай посмотрим.

Я откинул одеяло. Нога была перевязана, но сейчас меня интересовало не это. Тем не менее, раз уж взялся осматривать, то решил провести его основательно. Рана выглядела неплохо и, протерев швы тряпицей, смоченной в спирте, я снова сделал перевязку.

— С ногой порядок, — констатировал я. После чего приложил пальцы к её шее. — Открой рот, — попросил я, поднося поближе свечу. И горло полыхало красным… хотя чего ещё я ожидал увидеть. — Да уж… — выдохнул я. — И как ты только умудрилась так сильно заболеть? Вроде и укутывали, и в телеге везли…

Олена слабо улыбнулась уголками губ. В её глазах, лихорадочно блестящих, читалась какая-то обречённость.

— Не знаю, — тихо ответила она.

— Ладно, это сейчас не важно, — прервал я её самокопание. — Нува!

Африканка мгновенно оказалась рядом.

— Барсучий жир есть? — спросил я.

— Есть, господин. В горшочке.

— Натри ей грудь и спину. Хорошенько натри, до тепла. И укутай.

Нува кивнула и бросилась выполнять приказ. Я же вышел из светличной, чувствуя тяжесть на душе. Пневмония — штука скверная даже в моем времени, а здесь…

Ближе к обеду в терем заявились мои ученики — Фёдор, Матвей и Антон.

— Заходите, — махнул я им рукой. — У нас сегодня практика.

Мы прошли в светличную. Олена не спала и была предупреждена, что придут мои ученики и вместе со мной послушают её дыхание, приложив ухо к спине.

— Смотрите и слушайте, — сказал я парням, понизив голос. — У нас больная с воспалением легких. Или, как здесь говорят, с огневицей. Ногу я вам показывать не буду, там ничего интересного, обычная колотая рана, уже зашитая. А вот легкие…

Я подошел к кровати.

— Фёдор, иди сюда. Приложи ухо вот сюда, к спине.

Он подошел и неловко наклонился, стараясь не смотреть Олене в глаза. Было видно, что смущены оба.

— Что слышишь?

— Хрипит, господин… Булькает… Будто вода кипит в горшке.

— Верно, — кивнул я. — Это влажные хрипы. Матвей, теперь ты.

Они по очереди слушали дыхание Олены.

— Запомните этот звук, — наставлял я их, когда мы вышли в коридор, чтобы не мешать больной. — Это первый признак тяжелого воспаления. Жар, кашель с мокротой, боль в боку при вдохе, синюшность губ. Если не лечить — человек сгорит за неделю.

— А как лечить-то, Дмитрий Григорьевич? — спросил Антон. — Травами?

— Травами, теплом, покоем, — перечислил я. — Но главное — нужно заставить мокроту выходить. Если она там застоится, пиши пропало.

И тут меня осенило. Вспомнился простой, но действенный метод из детства. Ингаляции. Дышать над картошкой. Картошки тут, конечно, нет, но принцип-то тот же! Теплый пар с травами разжижает мокроту, прогревает бронхи.

— Так, парни, — глаза мои загорелись. — Задача меняется. Сегодня будем мастерить. — Я сделал паузу, обдумывая план. — Матвей, найди мне горшок глиняный, с узким горлом. Антон, беги к кожевнику, нужна мягкая кожа, кусок, чтоб на лицо маску сделать. И кишку…

— Кишку? — переспросил Антон.

— Ну да, кишку. Баранью или свиную, хорошо выделанную, чистую. Как трубку будем использовать. Бегом!

До вечера мы провозились с изобретением. Конструкция вышла неказистой, мягко говоря, страшноватой, но рабочей. В крышке горшка я проделал отверстие, вставил туда короткую деревянную трубку, на неё натянул кишку. Другой конец кишки крепился к грубой кожаной маске, сшитой Матвеем.

— Ну-ка, — я налил в горшок кипятка, бросил туда ромашку и шалфей. — Испытаем.

Я прижал маску к лицу и ощутил тёплый, пахнущий летом пар.

— «Работает!»

И вскоре я отнёс «ингалятор» к Олене.

— Дыши, — скомандовал я, прилаживая маску к её лицу. — Ртом вдыхай, носом выдыхай. Глубоко, не бойся.

Олена послушно дышала. Пар окутывал её лицо, а щёки быстро порозовели. И всего через десять минут она закашлялась… сильно, влажно.

— Вот, пошло… — удовлетворенно кивнул я. — Отхаркивай, не держи в себе.

Казалось, дело пошло на лад. Ночь прошла спокойно, и я, уставший, но довольный собой, уснул без сновидений.

Вот только радоваться было рано, утро началось скверно. Когда я вошел в светличную, увидел, что Олена металась по подушке, а глаза были мутными и ничего не выражавшими.

Я приложил руку ко лбу — кипяток.

— Плохо… — пробормотал я. — Очень плохо.

Ингаляции при такой температуре делать было нельзя. Только хуже сделаю, потому что нагрузка на сердце была бешеной.

— Нува! — позвал я.

— Я здесь, — она возникла за спиной.

— Уксус есть?

— Есть.

— Неси. И спирт. И воду холодную. Будем обтирать.

Мы раздели Олену почти до нага. Стыдливость сейчас была неуместна — речь шла о жизни. Я смешал уксус, спирт и воду в миске.

— Смотри, как делаю, — показал я Нуве, проводя мокрой тряпкой по сгибам локтей, под коленями, по шее — там, где проходят крупные сосуды. Жидкость быстро испарялась, охлаждая кожу. Олена вздрагивала, что-то бормотала в бреду.

— Продолжай, — приказал я служанке. — Каждые полчаса проверяй лоб. Если горячая, обтирай и пить давай. Много пить! И жар сбивай осторожно. Если не горит, не трогай, пусть организм борется. А ивовый взвар давай не больше трех-четырех раз в день, понемногу. Поняла?

— Поняла, господин.

Весь день я ходил сам не свой. Занимался делами, проверял посты, говорил с Ратмиром о стройке, но мысли все время возвращались в светличную. Пневмония в пятнадцатом веке — лотерея. Вытянет или нет? Организм молодой, сильный, но эта стрела, стресс, переохлаждение… все эти факторы сложились как нельзя не вовремя.

Ночью меня разбудила рука, трясущая за плечо.

— Хозяин… — шепот Нувы в темноте прозвучал как приговор. — Девушке совсем плохо.

Я вскочил, даже не одеваясь, в одних исподних портах. Алёна заворочалась рядом, но не проснулась.

Олена не просто металась, она билась в лихорадке.

— Дима… — стонала она. — Дима, не уходи…

Я сел на край постели, перехватил её горячую руку.

— Я здесь, Олена. Я здесь.

— Ты пришёл… — её глаза распахнулись, но смотрели они сквозь меня. Зрачки были расширены до черноты. — Я знала… Ты всегда приходишь…

Она бредила…

— Дима, я люблю тебя… — вдруг отчетливо произнесла она, сжимая мою руку с неожиданной силой. — Всегда любила… Только тебя… Зачем ты женился? Зачем? Я бы… я бы лучше была…

Она зашлась в кашле, но продолжала шептать, перемешивая слова с хрипами:

— Не бросай меня… Возьми меня… Я всё для тебя… Умру за тебя…

Я замер, чувствуя, спиной чей-то взгляд. Тяжёлый такой… я б даже сказал колючий и медленно обернулся.

В дверях стояла Алёна. В белой ночной сорочке, с распущенными волосами. Лицо её было непроницаемым, но глаза… В глазах плескалась такая тьма, что мне стало не по себе.

— Алёна… — поднимаясь начал я. — Она в бреду. У неё жар. Она не отдаёт отчёт, что говорит. Это просто бред, понимаешь? Болезнь говорит за неё.

Алёна перевела взгляд с меня на мечущуюся в лихорадке Олену. Потом снова на меня. Она долго молчала, разглядывая моё лицо.

— Только это её и оправдывает, — наконец-то произнесла она ледяным тоном. И резко развернулась, вышла из комнаты, неслышно ступая босыми ногами.

В этот момент Олена снова застонала, и я, чертыхнувшись, вернулся к кровати. Сейчас я нужен был здесь. А с женой буду разбираться утром.

Я почти не спал, меняя компрессы и вливая в Олену отвар ложка за ложкой. К рассвету кризис миновал, температура чуть спала, дыхание стало ровнее. Она спала, глубоким, как я хотел бы надеяться, оздоровительным сном.

Я вышел из светличной, и увидел, что супруга уже не спит и находится в трапезной. Она сидела за столом, аккуратно отламывая кусочек хлеба и была одета с иголочки, волосы убраны под повойник, лицо свежее и, присмотревшись, я не заметил, чтобы на нём было какое-то недовольство.

— Доброе утро, Дмитрий, — произнесла она ровным голосом. — Садись завтракать, каша ещё горячая.

Я немного постоял в дверях и, хмыкнув, прошёл к столу.

— Доброе… — произнёс я, опускаясь на лавку напротив.

Она подвинула ко мне миску, налила сбитня. Не было ни намека на то, что она слышала признание соперницы.Она вела себя так, будто ничего и не произошло. И от этого мне стало ещё страшнее. Потому что я знал: женщины ничего не забывают. Они просто откладывают это в долгий ящик, чтобы достать в самый неподходящий момент.

Завтракали в тишине. Я всё ждал, что Алёна начнёт мне предъявлять за слова Олены. Хотя в том, что произошло, моей вины абсолютно не было. Если разобраться, Алёна сама привела влюблённую в меня девушку к нам домой. И всё это я собирался выложить, если жена начнёт мне что-то высказывать на сей счёт. Но… она молчала.

— Спасибо, — сказал я. — Всё было очень вкусно.

В ту же секунду к столу подошла Нува и забрала грязную посуду. А я пошёл в спальню и, надев уличную одежду, пошёл во двор.

Морозный воздух тут же ударил в ноздри, прогоняя остатки бессонной ночи.

— Хорошо-то как, — выдохнул я, потягиваясь до хруста в костях.

Стянув через голову рубаху и бросив её на колоду для рубки дров, я остался по пояс голым. После чего начал разминку. Вращения руками, наклоны, приседания — всё то, что вбивалось в меня и в ВДВ и в спортзале двадцать первого века. Когда мышцы разогрелись, я подошел к брусьям, которые сам же и сколотил у забора. Дворня поначалу косилась на них, как на инструмент пыток. Об этом мне сообщил Глав, и я долго смеялся людской фантазии. Но все страхи были развеяны, когда они увидели, как я использую брусья.

Запрыгнув на жерди, я начал отжиматься. Раз, два, три… Дыхание выровнялось. Тело, когда-то слабое и неловкое, слушалось меня идеально. Тренировки, хорошее питание и постоянная работа сделали своё дело, и я чувствовал силу в каждом движении.

Сделав пару подходов, я спрыгнул на утоптанный снег. Хотелось чего-то резкого, взрывного. Я начал бой с тенью. Удары руками, уходы, связки.

Краем глаза я заметил движение у крыльца. Там, кутаясь в теплый платок поверх душегреи, стояла Алёна. А чуть позади маячила Нува. Они наблюдали, и если взгляд негритянки был просто любопытным, то жена смотрела… оценивающе.

Во мне взыграло мальчишество. Захотелось, что называется, «кинуть понты». Я ускорился. Серия ударов руками по воздуху, резкий разворот…

— Хааа! — вырвалось у меня, когда я подпрыгнул и крутанул «вертушку» — круговой удар ногой в прыжке. Сапог со свистом рассек морозный воздух на уровне головы воображаемого противника. Приземлился мягко, пружинисто, сразу уйдя в боевую стойку.

Алёна хмыкнула и, спустившись с крыльца, подошла к колоде. Подняла мою рубаху и протянула мне.

— А ты мог бы заниматься в ней, а не показывать свою наготу всем дворовым девкам? — спросил она, кивнув на пару холопок, что застыли у колодца, разинув рты. Голос звучал ровно, но нотка претензии слышалась отчетливо.

Я принял рубаху, но надевать не спешил, вытирая ею потный торс.

— А если бы у меня было пузо до колен, ты бы тоже меня об этом просила? — усмехнулся я, играя грудными мышцами. — Или просто боишься, что уведут такого красавца?

Алёна открыла рот, чтобы выдать колкость в ответ, но её перебили.

— Господиии-н! — раздался запыхавшийся голос.

К нам бежал дежурный караульный, придерживая на бегу шапку.

— Господин, там гонец из Москвы! — доложил он. — Говорит, с посланием от боярина Василия Фёдоровича Шуйского.

Я моментально посерьёзнел. Шутки в сторону. Я знал, о чём должно быть это письмо, и ждал его.

— Одевайся, — уже мягче сказала Алёна, накидывая мне рубаху на плечи. — Простынешь.

— Веди гонца ко мне в горницу, — бросил я караульному, быстро натягивая одежду.

Гонец оказался молодым парнем, с раскрасневшимся в дороге лицом. Он низко поклонился и протянул мне свиток, скрепленный сургучной печатью с гербом рода Шуйских.

— Садись, обогрейся, сейчас тебя накормят, — кивнул я на лавку, ломая сургуч.

Я развернул пергамент. Почерк дьяка был витиеватым, но я быстро выхватывал суть.

«…одобрение Великого Государя нашего Ивана Васильевича получено…»

«…касательно опытов твоих литейных… дозволяется…»

«…как только орудия отлиты будут и испытаны, грамота жалованная составлена будет на строительство мастерской литейной под Курмышем… и на пушечный двор, и пороховой…»

Я выдохнул, сворачивая свиток.

Шуйский сдержал слово. Иван Васильевич дал добро. И теперь я мог развернуться по-настоящему, не опасаясь, что завтра приедут дьяки и обвинят меня в самоуправстве.

— Добрые вести? — спросила Алёна, входя в комнату.

— Лучше не бывает, — я помахал свитком. После вышел во двор и приказал старшему караула, только заступившему на смену, подготовить койку для гонца в старой казарме и стопить для него баню. А холопкам приказал постирать его одежду и принести пива в баню.

Новости он принёс добрые и мне хотелось его отблагодарить.

Работы предстояло много, и меня пробирал интерес справлюсь ли я… вернее не так. То, что у меня получится, я почему не сомневался. Все ресурсы у меня есть или будут. Но мне было очень интересно куда меня это приведёт.

Несколько минут я прокручивал в голове с чего начинать, когда услышал кашель из светличной, где лежала Олена.

— Что ж, пора проверять нашу пациентку, — сказал я сам себе.

Олена уже не спала, лежала с открытыми глазами, глядя в потолок. Жар, судя по её виду, еще держался, но уже не такой испепеляющий, как ночью.

— Доброе утро, — сказал я, прикладывая тыльную сторону ладони к её лбу. — Горячая. Но уже лучше.

— Пить хочется… — прошептала она.

— Сейчас, — я кивнул Нуве, которая тут же подала кружку с теплым взваром.

Олена сделала пару глотков и откинулась на подушку.

— Нува сейчас принесет бульон, — сказал я тоном, не терпящим возражений. — Куриный, наваристый. Я велел овощи мелко порезать, чтобы не жевать особо. Надо поесть.

Олена слабо мотнула головой.

— Не хочу… Тошнит…

— Через «не хочу», — твердо сказал я. — Олена, твоё тело борется, ему нужны силы. А откуда им взяться, если ты не ешь? Хочешь поправиться — должна есть. Бульон, это лекарство, считай так.

Она вздохнула, понимая, что спорить бесполезно, и слабо кивнула.

Едва я вышел в сени, как мне доложили, что пришли Артём с женой. Родители пришли проведать дочь. Я велел пропустить их, но предупредил, чтобы долго не сидели и не утомляли больную разговорами.

Кузнец вскоре нашёл меня в трапезной, где я составлял для Шуйских список всего, что мне понадобится. И как только гонец отдохнёт и отправится в обратный путь, я передам ему это послание.

— Как она, Дмитрий Григорьевич? — спросил Артём.

— Не очень хорошо, Артём, — честно ответил я. — Ночью бредила сильно. Зараза к ней прицепилась не хорошая. — И увидев, как изменилось лицо кузнеца, продолжил. — Но уверен, Господь непросто так помог мне спасти её из плена. Так что, с Божьей помощью, выздоровеет и ты наконец-то выдашь её замуж, а потом и внуков будешь учить кузнечному делу.

— Спасибо тебе… — произнёс Артём. — Век помнить буду.

— Брось, — отмахнулся я. — Свои же люди. Вот что, Артём… Понимаю, тебе сейчас не до работы, все мысли о дочери. Но дело не ждет.

Он поднял на меня взгляд, в котором читалась готовность отплатить добром за добро.

— Всё, что прикажешь, Дмитрий.

— Ты сейчас иди к Олене. Уверен, ей важно видеть, что родители рядом. Но недолго. Ей покой нужен. А потом, — я положил руку ему на плечо, — приходи к кузницам. Помнишь ту трубку, сердечник бронзовый, что я и Доброслав лить пытались, да не закончили?

Артём кивнул.

— Помню. Как не помнить. Перед тем самым… как пропала она.

— Вот. Надо закончить. Без этого добрую пушку не отлить. А пушка нам нужна, сам понимаешь. Великий князь разрешение нам дал, так что, уж прости, но мне нужна твоя помощь.