Рассвет русского царства. Книга 5

Глава 20

— Их нашли заколотыми в своём шатре, — опустив глаза ответил Пронский.

В гриднице повисла тишина.

Все были в шоке от этой вести. Василий и Андрей Шуйские… Оба и сразу. Сразу вспомнилось покушение Новгородцев в прошлом году. Тогда они выжили… Но там была засада, а здесь посреди войска, по сути, в самом защищённом месте… Это просто не укладывалось в голове. Ещё вчера мы пили вино, строили планы, смеялись.

И вот теперь их нет.

— КТО⁈ КТО ЭТО СДЕЛАЛ? — сорвался на крик Иван Васильевич. Его лицо исказилось не просто гневом, а самой настоящей яростью.

— Не могу знать, государь, — пробормотал Пронский, вжимая голову в плечи.

Великий князь смотрел на боярина так, словно тот лично держал нож. Теперь я ясно понимал, почему гонцы боялись за свою жизнь, принося дурные вести своим хозяевам.

Видимо, Пронский тоже это прекрасно понимал, потому что заговорил быстро, сбиваясь, стараясь выложить всё, что знал.

— Как только их нашли мёртвыми, я сразу же отправился к тебе, княже, чтобы сообщить о произошедшем. Ты нужен в войсках, государь. Бояре и воины ищут виноватых, обвиняют всех, на кого у них старые обиды были. И сейчас… после смерти Шуйских… боюсь я, как бы не передрались там все.

Иван Васильевич замер. Видно было, как он усилием воли загоняет ярость внутрь, заставляя холодный разум взять верх над эмоциями.

— Быстро, приказывай седлать коня! — прошипел он, уже направляясь к выходу, но тут же остановился. — Поднять всех воинов в Кремле! Всех надельщиков, всех дьяков разбудить! Я хочу знать, кто убил моих воевод! Понял?

Он резко развернулся к Пронскому, который уже готов был бежать выполнять приказ.

— Да, княже!

— Стой! И слушай мою волю, — голос Ивана Васильевича стал ледяным. — Ты отвечаешь за поиск убийцы, и от того, как ты его проведёшь, будет зависеть твоя судьба. Головой отвечаешь.

— Да, княже, — ещё ниже поклонился Пронский. — Всё исполню.

— Вон!

Боярин исчез за дверью быстрее, чем звук отразился от стен.

Иван Васильевич остался стоять посреди гридницы, тяжело дыша. Затем он медленно повернулся ко мне.

— Мне докладывали, что в последние дни ты был близко к ним, — произнёс он. — Может, заметил что-нибудь? Косой взгляд? Слово плохое, брошенное кем-то? Хоть что-нибудь, Дмитрий?

Я на секунду задумался, перебирая в памяти вчерашний пир, утренние стрельбы. Были завистливые взгляды, были пьяные споры, но чтобы явная угроза жизни? Нет. Шуйские были сильны, и их враги боялись открыто выступать.

— Нет, Великий князь, — ответил я, почтительно поклонившись. — Ничего такого, что указывало бы на беду.

Иван Васильевич ненадолго задумался, глядя куда-то сквозь меня.

— Значит так, — наконец принял он решение. — Сейчас идёшь к моей жене и осматриваешь её. Делай всё, что нужно, но быстро. После того как закончишь — присоединишься ко мне на Девичьем поле. Будешь рядом. Понял?

— Да, Великий князь, — поклонился я.

С одной стороны, мне была оказана великая честь, быть в свите великого князя в такой момент. И мне бы радоваться! Но причина была просто ужасной. Смерть обоих Шуйских… Это меняло всё. Весь расклад сил, все мои договорённости по поводу литья пушек и поддержки Курмыша теперь висели на волоске.

— Прошу меня простить, Великий князь, — решился я, поднимая глаза. — Дозволь перед тем, как на поле отправиться, домой к Шуйским наведаться. Надо сообщить Анне Тимофеевне о случившемся до того, как слухи расползутся по Москве. Страшно, если она узнает о смерти мужа от посторонних.

Иван Васильевич внимательно посмотрел на меня. Взгляд его смягчился. Он ценил верность и понимал, что такое долг перед семьёй соратника.

— Правильно ты сказал, Дмитрий, — произнёс он и тяжело вздохнул. — Дело это правильное, но сделаю это я сам. Я сам скажу вдове.

Митрополит Филипп, который всё это время стоял молчаливой тенью, шагнул вперёд.

— Пойдём, Дмитрий, — мягко сказал он, положив руку мне на плечо. — Я провожу тебя до покоев Великой княгини.

— Буду премного благодарен, Владыко, — ответил я.

Я поклонился Ивану Васильевичу, митрополит сделал то же самое, только чуть с меньшим поклоном, подобающим его сану, и, осенив Великого князя крестным знамением, промолвил:

— Господь да укрепит тебя в этот час, княже.

Иван Васильевич лишь коротко кивнул, уже отдавая приказы вбежавшему дьяку.

Мы же вышли из гридницы. Филипп шёл быстро, и я следовал за ним, пытаясь уложить в голове новую реальность. Шуйских нет. Значит, мой главный союзник в Москве исчез. Теперь мне придётся выстраивать отношения с нуля и, возможно, с людьми, которые мне совсем не рады.

Первую минуту мы шли в полном молчании. Я искоса поглядывал на шагающего рядом Филиппа. Владыко держался прямо, смотрел перед собой, но я кожей чувствовал, что вызвался он в провожатые не из простой вежливости. Уж больно не тот момент, чтобы глава церкви лично водил кого-то вроде меня по коридорам.

Наконец, когда мы свернули в длинную галерею, ведущую к женской половине, Филипп нарушил тишину.

— Игумен Варлаам очень лестно о тебе отзывается, — произнес он, не поворачивая головы. — Пишет, что ты радеешь о своей вотчине, людей бережешь. — Я хотел было ответить дежурной благодарностью, но он не дал мне вставить слова, продолжив уже с иной интонацией. — Однако же дела твои говорят об обратном. Не сильно ты, Дмитрий, радеешь о душе человеческой. Всё больше о телесном, да о земном печешься.

Эти слова заставили меня сбиться с шага. Я резко остановился и посмотрел на него.

— Разве? — спросил я, внимательно смотря ему в глаза.

— Да, — ответил Филипп, тоже остановившись и повернувшись ко мне.

В его взгляде не было осуждения, скорее простая констатация факта.

— А могу я узнать, Владыко, — я постарался, чтобы голос мой звучал почтительно, — какие именно дела, по твоему мнению, достойны дворянина, служащего Великому князю на самой границей с Диким полем? Разве своими деяниями я не служу Господу? — Я сделал шаг к нему, понизив голос. — Разве, укрепляя Курмыш, я не спасаю православных от рабских кандалов и басурманского плена? Разве сохранение жизни не есть высшая добродетель?

Филипп покачал головой и улыбнулся одними уголками рта.

— Вот я о том и говорю, — вздохнул он. — Гордыня в тебе большая, Дмитрий. Огромная. Впрочем… свойственна она твоему возрасту и твоему стремительному взлёту. Раньше Василий Федорович и брат его, упокой Господь их души, сдерживали её своим авторитетом. Ты оглядывался на них. Но теперь… — Он сделал многозначительную паузу, перекрестился на висящую поодаль икону и закончил. — Теперь их больше нет.

Я усмехнулся, глядя на этого благообразного старца. Усмешка вышла злой, и это не укрылось от внимательных глаз митрополита.

— А ты, Владыко, быстро рвешь подметки, — произнес я, решив говорить прямо. — Тела Шуйских ещё не остыли, а ты уже собираешься откусить кусок побольше, сделав меня своим человеком? Так?

Я ждал, что он возмутится, начнёт грозить карой небесной за дерзость. Но вместо этого на лице Филиппа появилась добрая такая улыбка.

— Ты уже обращался ко мне за помощью, Дмитрий, — мягко напомнил он. — Помнишь? Дабы получить разрешение на поход в Казанское ханство и разбоем денег себе заработать на свои нужды.

— И моя любимая церковь получила десятую часть с добычи, — парировал я. — Всё по уговору.

Филипп благосклонно кивнул.

— Вот об этом я и говорю. Мы ведём дела честно. Ты дал слово, ты его сдержал. Церковь дала добро, ты получил прибыль. И тебе стоит крепко подумать, чью сторону занимать теперь, когда ты остался, в сущности, почти один. Или думаешь заступничества князя Бледного будет достаточно? — он улыбнулся. — Уверяю тебя — нет.

Он сделал шаг ко мне, и его голос зазвучал доверительнее.

— Если смотреть правде в глаза, Дмитрий, то на кого тебе опереться? На Алексея Шуйского? — Филипп пренебрежительно фыркнул. — Он не имеет веса при дворе. По сути своей он пустышка. А про нрав его я вообще молчу. Пьяница, дебошир и развратник. Стоит только капле в горло попасть, теряет внутренний человеческий облик и превращается в скот. И ты это знаешь лучше меня, не так ли?

В его взгляде мелькнуло что-то, дающее понять, что он знает, что произошло в Курмыше.

— Ты умный человек, Строганов, — продолжил митрополит. — И ты должен понимать, что за таким «покровителем» тебе будет худо. Вас раздавят. Сожрут. А я же предлагаю честную сделку. Ты помогаешь мне. А церковь будет вставать на твою сторону. В нужный час моё слово перевесит многие боярские наветы. Подумай об этом.

Я смотрел на него и понимал… он прав. Циничен, расчётлив, но прав. Шуйские мертвы. Их наследник — ничтожество, к которому из-за последних событий я не хочу обращаться. Великий князь ценит меня, пока я полезен, но при дворе я «белая ворона». Союз с церковью, пусть и такой… прагматичный, может стать единственным шансом на выживание.

— Обязательно так и сделаю, Владыко, — поклонившись ответил я. — Подумаю. И очень крепко.

— Вот и хорошо, — удовлетворенно кивнул Филипп. — Буду ждать ответа. И будь уж так добр, уважь старика, не тяни с ним. Времена нынче… неспокойные.

Он развернулся и продолжил путь. Метров через двадцать мы уткнулись в массивную дверь, у которой, скрестив бердыши, стояли двое стражников в парадных кафтанах.

— Это покои Марии Борисовны, — указал Филипп.

Он поднял руку и размашисто перекрестил меня.

— Иди с Богом, сын мой. Да направит Господь руку твою во благо.

— Благодарю, Владыко, — поклонился я, после чего митрополит развернулся и, не оглядываясь, пошёл обратно по коридору, оставив меня наедине с тяжёлыми мыслями.

У меня осталось двойственное ощущение после этого разговора. Словно я коснулся чего-то липкого на букву д… но в то же время надёжного.

— «Сделка с совестью? Возможно, это выход…»

Затем я тряхнул головой, отгоняя лишние мысли. После чего подошёл к стражникам. И постучав в дверь обо мне сообщили Великой княгине… Бердыши разошлись, и тяжёлая створка бесшумно отворилась, пропуская меня внутрь.

— Госпожа, — я низко поклонился, остановившись у самого входа в покои Великой княгини.

Мария Борисовна сидела за столом у окна. А в углу, на невысокой скамеечке, примостилась служанка, склонившаяся над пяльцами.

Услышав мой голос, княгиня подняла голову и отложила книгу, которую, скорее всего, просто держала в руках, не читая.

— Рада тебя видеть, Дмитрий Григорьевич, — губы её тронула слабая, грустная улыбка. — Жаль только, что произошедшее не позволяет нам полностью насладиться этой встречей.

Я выпрямился, проходя вглубь помещения.

— Так понимаю, тебе уже сообщили о смерти Шуйских? — спросил я, внимательно отслеживая реакцию не слишком ли дерзко звучат мои слова для Марии Борисовны. Но ни один мускул на её лице не дрогнул, выказывая раздражение.

Она тяжело вздохнула и машинально положила руку на свой большой живот, словно пытаясь защитить ребёнка от внешней беды.

— Да, — ответила она. — И я очень переживаю, что не могу быть сейчас рядом со своей подругой Анной. В этот тяжёлый для неё час я должна была бы держать её за руку, плакать вместе с ней… Но, — она обвела взглядом комнату, — моё положение делает меня пленницей этих стен.

Я кивнул, понимая её чувства. Анна Тимофеевна Шуйская была не просто женой воеводы, она была близка к великокняжеской семье.

— Я тоже скорблю, — признался я. — Василий Фёдорович был мне… наставником. Во многом благодаря ему я стою сейчас здесь.

Немного помолчав, я решил успокоить княжну:

— Знаю, это слабое утешение, но Иван Васильевич, прежде чем отправиться на Девичье поле к войскам, собирается лично сообщить Анне Тимофеевне о выпавшем на её дом горе. Он не доверил это гонцам или дьякам.

Глаза Марии Борисовны влажно заблестели, и она благодарно кивнула.

— Это достойное деяние мужа моего. Анна оценит… насколько вообще можно оценить весть о смерти любимого мужа.

Она помолчала, собираясь с мыслями, и я воспользовался этой возможностью.

— Госпожа, — перешёл я к делу, — меня отправил к тебе Великий князь. Он велел провести осмотр и убедиться, что беременность протекает хорошо.

Мария Борисовна посмотрела на меня с лёгким, уже привычным прищуром.

— Ты и в этом сведущ, — хитро улыбнулась она, и в этой улыбке на мгновение проступила та женщина, которую я спас от яда. — Как же, наверное, повезло твоей жене Алёне из рода Бледных с таким мужем. И лечит, и пушки льёт, и врагов в страхе держит.

Упоминание об Алёне кольнуло меня. Учитывая, что род Бледных был теснейшим образом связан с покойными Шуйскими, тучи сгущались и над моей семьёй.

— Ладно, — вздохнула княгиня, с трудом поднимаясь из-за стола. Тяжесть плода давала о себе знать. — Что мне надо делать? — В этот момент она посмотрела на меня и лукаво улыбнулась. — Раздеваться не надо?

— Нет, — быстро ответил я. — Просто ляг на кровать. Я осмотрю так, через сорочку.

— Хорошо.

Поддерживая тяжелый живот, она медленно прошла к широкой кровати под балдахином и с осторожностью легла на спину.

Я подошёл ближе, доставая из своего лекарского саквояжа деревянную трубку. С виду она была похожа на небольшую дудочку с расширениями на обоих концах, мой самодельный стетоскоп.

— Что это? — спросила княжна, провожая предмет взглядом.

— «Слухало», — просто пояснил я. — Позволяет услышать, как бьётся сердце младенца, не прикладывая ухо.

Я начал выкладывать на тумбочку чистую ткань, готовясь к осмотру. И в этот момент боковым зрением заметил движение в углу.

Служанка, та самая, что сидела за пяльцами, перестала шить и теперь откровенно пялилась на меня. В её взгляде читалось не просто любопытство, а негодование и осуждение. Мол, как это так, чужой мужик, не муж, над госпожой нависает, да с трубками какими-то.

Она поджала губы так, что они превратились в куриную гузку.

Этот взгляд заметил не только я. Мария Борисовна, несмотря на своё положение, всё ещё оставалась хозяйкой своих покоев и обладала острым глазом.

— Варька! — возмутилась Мария Борисовна.

Девка вздрогнула и выронила иголку.

— А ну пошла отсюда! — с ещё большим возмущением приказала Мария Борисовна. — Сидишь тут, глазами своими зыркаешь, словно сова на мышь! Вон!

Служанка открыла было рот, видимо, хотела что-то сказать про приличия или про то, что ей велено присматривать, но наткнувшись на ледяной взгляд хозяйки, тут же захлопнула его.

— Как прикажешь, госпожа… — пробормотала она, поспешно сгребла своё рукоделие и, шурша юбками, выскочила за дверь, плотно прикрыв её за собой.

В покоях сразу стало тише и спокойнее.

— Вот так-то лучше, — выдохнула Мария Борисовна, откидываясь на подушки. — Несносная девка. Вроде и старательная, а смотрит так, будто я грех какой совершаю.

Она повернулась ко мне, положила руки на свой огромный, обтянутый тонкой тканью живот, и вдруг в её голосе прозвучала чисто женская уязвимость.

— Вот скажи мне, Дмитрий… Что вот в этом может нравиться зрелым мужам? Я же сейчас похожа на… бочку с квасом. Неуклюжая, тяжёлая, ноги отекают. Разве может женщина в тягости быть мила мужскому глазу?

Вопрос был с подвохом. Ответишь честно… обидишь. Соврёшь грубо, не поверит.

— Ты всегда прекрасна, Мария Борисовна, — уверенным тоном произнёс я. — А сейчас, особенно. Ибо носишь в себе жизнь. Для любого мужа, жаждущего продолжения рода, нет картины милее, чем жена, хранящая его будущее. Это не тяжесть, это — благословение.

Честно, сказав это, сам был в шоке от своего красноречия. И комплимент, хоть и витиеватый, зашёл очень хорошо. Щёки княгини чуть порозовели, а в глазах заплясали искорки. И она рассмеялась.

— Льстец ты, Строганов. Но слушать приятно.

— Я лишь говорю правду, — улыбнулся я, беря в руки трубку. — Позволь?

Она кивнула.

Я приложил широкую часть трубки к её животу, а к узкой прижался ухом. Дерево было тёплым.

— Тук-тук-тук-тук…

Сердцебиение маленького человечка было частым, но ровным и сильным. Я перемещал трубку, слушая ритм в разных точках.

— Что там? — шёпотом спросила Мария Борисовна.

— Сердце бьётся правильно, — ответил я, не отрываясь. — Сильно и звонко. Это, безусловно, хороший знак.

В голове на секунду мелькнула непрошеная мысль: чья это кровь? Ивана, властителя Руси? Или Глеба, молодого и горячего сына Ратибора, с которым я видел её? Ответа трубка дать не могла. Да и не моё это дело. Моё дело, чтобы и мать, и дитя выжили.

Я отложил трубку и начал аккуратно прощупывать живот пальцами.

— Потерпи, может быть немного неприятно, — предупредил я.

Мои пальцы искали положение плода. Головка… Спинка…

— Голова младенца уже внизу, как и положено природой. Воды достаточно. — прокомментировал я

Прикинув размеры матки и высоту стояния дна, я сделал вывод.

— Судя по всему, срок уже немалый. Седмиц тридцать пять, не меньше.

— Сколько это? — переспросила она.

— Ещё около месяца, может, чуть больше, и настанет час, — пояснил я.

Закончив осмотр, я выпрямился и посмотрел на неё серьёзно.

— Теперь слушай меня внимательно, госпожа.

— Я слушаю, Дмитрий.

— Первое, — я загнул палец. — Никакого солёного. Рыбу солёную, огурцы из бочки, капусту квашеную, всё убрать со стола. Соль воду в теле держит, оттого у тебя и ноги пухнут, и голове тяжело. Ешь мясо варёное, каши, яблоки печёные.

Она поморщилась:

— Пресно же…

— Зато полезно. Потерпи. Второе, не лежи пластом весь день. Кровь густеет, если не двигаться. Ходи по горнице, но без спешки. А вот на спине долго лежать я тебе запрещаю.

— Почему? — удивилась она. — Самая удобная поза.

— Младенец сейчас тяжёлый, — объяснил я, стараясь подбирать понятные для пятнадцатого века слова. — Когда ты на спине лежишь, он давит на большую жилу внутри, что вдоль хребта идёт. Кровь к сердцу твоему хуже поступает, и тебе дурно стать может, и дитяти воздуха не хватает. Спи на боку.

— На боку… — повторила она, запоминая. — Хорошо.

— И последнее, — я посмотрел на её пояс, который лежал на стуле. — Никаких тугих завязок. Пусть тело дышит свободно. Душегрею не затягивай.

Мария Борисовна слушала меня внимательно, кивая каждому слову. Потом я начал собирать свои вещи, укладывая трубку обратно в саквояж.