Рассвет русского царства. Книга 5

Глава 8

Я вышел на крыльцо, вдыхая холодный воздух, который после душной бани казался особенно вкусным. И внутри было чувство удовлетворения, которое бывает только после того, как хорошо выполнил свою работу.

— «Да, уж… роды ты ещё не принимал…» — про себя подумал я.

Затем я прошел мимо избы, где жил муж Беляны, которого мои парни успокоили древком копья. И как раз, когда я выходил со двора, дверь скрипнула, и оттуда вышел отец Варлаам.

Увидев меня, он замедлил шаг. Его взгляд скользнул по мне, задержался на моих закатанных рукавах, на которых, несмотря на омовение, наверняка остались кровавые подтёки, потом он посмотрел мне за спину, где стояли Инес и Матвей.

Варлаам подошел ближе. И в его глазах я увидел холод, который мне сразу не понравился.

— Я думал, — начал он без предисловий, — что ты передашь знания Инес, Дмитрий. На словах. В конце концов нарисуешь картинки, но я не думал, что ты сам к роженицам прикасаться будешь. Тем более… так.

Мои брови взметнулись на самый верх. Мне кажется, я даже перестал дышать, чувствуя, как внутри снова закипает раздражение.

— Варлаам, скажи, а это как? — спросил я, делая шаг к нему. — Учить, но не показывать, как принимать роды? На пальцах объяснять, как ребенка в утробе перевернуть? Или на куклах тряпичных?

Игумен нахмурился.

— Я не это имел в виду, когда давал согласие… — начал он уклончиво.

— А что ты имел в виду? — перебил я его, резко переходя на повышенный тон. В тот момент усталость как рукой сняло. — Ты сказал: «Учи». Я и учу. И поверь мне, отче, если бы не моё и Инес вмешательство, прямо сейчас, сию минуту, ты бы уже отпевал рабу Божью Беляну. И младенца её некрещеного. Две души на небеса, и две могилы в мерзлой земле. Этого ты хотел? Такой «чистоты»?

Варлаам поджал губы. Ему явно не нравился мой тон, да и аргументы крыть было нечем. Однако уступать он не собирался.

— Не нужно передергивать, сын мой, — произнес он. — Дело это бабье, срамное… Негоже дворянину…

Я почувствовал, как он сдает назад. Пытается найти лазейку, чтобы и рыбку съесть, и косточкой не подавиться.

Я сделал паузу, глядя ему прямо в глаза.

— Если тебе что-то не нравится, отче, я больше не буду учить Инес, — сказал я спокойно. — Но запомни одно: слухи о том, как мы спасли Беляну, разойдутся по Курмышу быстро. Бабы языками чесать умеют. И когда меня позовут снова кому-то помогать, а позовут, уж будь уверен… я скажу «нет». — Варлаам дернулся, собираясь возразить, но я не дал ему вставить слова. — Я скажу всем, что именно ты и церковь против этого. Что это ты запретил спасать матерей и детей, предпочитая «чистоту» жизни прихожан. Пусть знают, кого благодарить за свежие холмики на погосте.

Я прищурился, видя, как побледнело лицо священника. Удар был ниже пояса, но вроде бы действенный.

— Либо, — продолжил я, — ты сделаешь иначе. Скажешь всем на воскресной службе, что ты благословляешь меня открыть родильный дом. Особое место, чистое и теплое, где за женщинами на всем сроке беременности будут следить. Где им будут помогать в родах, спасая жизни Божьим промыслом и моими руками. Думай, отче, и как надумаешь, приходи с ответом.

Варлаам прищурился.

— А не много ты на себя взял, а, Дмитрий? — прошипел он. — Считаешь, что можешь диктовать условия церкви? Богу?

Мы стояли почти вплотную, и я видел каждую прожилку в его глазах.

— Не Богу, — ответил я. — А всего лишь человеку. — После я выдержал паузу, давая ему осознать сказанное мною. — И ещё вот о чем подумай, Варлаам. Вспомни, кем ты был. Простым дьяконом… а сейчас? Игумен каменного храма. Я построил тебе церковь, отлил колокол, чей звон слышен на версты. Я помогаю тебе во всем, хотя, напомню, был освобожден Великим князем от уплаты всякой дани и десятины на десять лет. Я даю тебе серебро, защиту и паству. И тебе стоит крепко задуматься, стоит ли тебе со мной ругаться из-за выдуманных людьми предрассудков.

Было видно, что Варлаам не ожидал такого отпора. И желваки на его скулах заходили ходуном. Он понял, что проиграл этот раунд.

— Я услышал тебя, — произнес он.

После чего резко развернулся, взметнув полами рясы, и пошел прочь по размокшей дороге, даже не осенив нас крестным знамением на прощание. А куда он пошел, молиться, думать или жаловаться небесам, в тот момент мне было без разницы.

Я выдохнул, чувствуя, как отпускает напряжение.

И в этот момент ко мне обратилась Инес. Она стояла чуть поодаль, рядом с Матвеем, который всё это время старался слиться с забором.

— Дмитрий… — осторожно начала она. — Надеюсь, ты знаешь, что делаешь. Варлаам неплохой человек, и он очень хорошо о тебе отзывается всегда. Зачем так жестко?

Я повернулся к ней. Инес же смотрела на меня с тревогой.

— Тогда что сейчас было? — спросил я, кивнув в сторону удаляющейся фигуры в черном. — Или ты не поняла, что он пошел на попятную касательно твоего обучения?

— Он не это сказал, — попыталась возразить Инес. — Он говорил о прикосновениях… О приличиях.

— Это одно и то же, — отрезал я. — Сначала приличия, потом запрет, потом ты снова останешься ни с чем. Он испугался ответственности. И мне нужно было его встряхнуть.

Говорить об этом больше не хотелось. Я слишком устал, чтобы объяснять тонкости местной политики и психологии власти.

— Всё, — сказал я, махнув рукой. — На сегодня обучение закончено. Матвей, Инес, можете возвращаться домой. Отдыхайте.

Я развернулся в сторону своего терема и пошел, не оглядываясь. День был долгим, и мне нужно было побыть одному.

Еще не открыв дверь, я услышал звонкий, многоголосый женский смех. Он просачивался сквозь массивные дубовые доски и казался чем-то инородным после сцены у бани и перепалки с Варлаамом.

И я уже примерно догадывался кого увижу в гостях. Толкнув дверь я прошёл домой.

За широким столом сидела моя жена, рядом с ней пристроилась Нува, а чуть поодаль, на лавке с подушками, полулежала Олена. На столе перед ними стояли глиняные кружки, от которых к потолку тянулись ароматные струйки пара. И по запаху я узнал вкусный травяной взвар, который Нува варила по какому-то своему, особому рецепту.

Увидев, что я вернулся, смех стих, но улыбки не исчезли. Алёна тут же легко поднялась с лавки, подошла ко мне и, привстав на цыпочки, чмокнула в колючую от щетины щеку.

— Ну как? — спросила она, заглядывая мне в глаза. — Помог роженице? Все живы?

Я тяжело вздохнул, стягивая с плеч пропитанный сыростью кафтан и передавая его подбежавшей Нуве.

— Да, — ответил я, проходя к столу и падая на свободное место. — И мать, и дитя. Девочка там, горластая.

— Слава Богу, — перекрестилась Олена.

Нува молча поставила передо мной кружку с горячим сбитнем. Я сделал жадный глоток, чувствуя, как тепло разливается по жилам, прогоняя усталость.

— Слава-то Богу, — проворчал я, ставя кружку на столешницу. — Да только не все этому рады оказались.

— Это кто же? — присаживаясь рядом удивилась Алёна. — Муж ее, что ли?

— И он тоже. Но с мужем мы быстро решили, — я поморщился, вспоминая хруст удара древка по ногам. — С Варлаамом мы сцепились.

Я рассказал им все. И про то, как муж орал про «срам», и как мои парни его угомонили, и про сложную операцию с переворотом плода, и, конечно, про финальный разговор с игуменом.

От Алёны у меня не было секретов, от Нувы, по понятным причинам, тоже. Что же касалось Олены, то девушка за время проживания в нашем доме показала себя неглупой и прекрасно понимала, что можно говорить за порогом этого дома, а что нельзя.

Три пары глаз смотрели на меня внимательно, не перебивая. А когда я закончил пересказывать свои возмущения по поводу поведения Варлаама, в горнице повисла тишина.

Алёна задумчиво водила пальцем по краю кружки. Наконец она подняла на меня глаза. И я увидел, что в них нет одобрения, которого я, признаться, ждал.

— Знаешь, Дима… — начала она. — Я бы не хотела, чтобы какой-то чужой мужчина, пусть даже лекарь, смотрел на меня в такой момент. И уж тем более трогал… там.

Я посмотрел на жену. Она говорила искренне. И я понимал, что в ней сейчас говорило воспитание… традиции, впитанные с молоком матери понятия о чести и стыде… пятнадцатый век, будь он неладен.

— Жаль, — произнес я, глядя на нее в упор. И замолчал.

Алёна с недоумением посмотрела на меня.

— Что жаль? — переспросила она.

Я наклонил голову набок, разглядывая ее красивое лицо в отсветах пламени.

— Жаль, что ты умрешь такой молодой и красивой, — спокойно, без тени улыбки, произнес я. — Из-за своей гордости.

— ЧЕГО⁈ — возмутилась Алёна.

— А того, — я тяжело вздохнул, устало потирая переносицу. — Вот смотри. Сегодня я помог Беляне. Без всякой скромности я, считай, вытащил её с того света. И её, и ребенка. И она, дай Бог, будет жить, растить детей, радовать мужа. Но если ты считаешь, что Варлаам прав, то я, пожалуй, больше помогать выживать женщинам и их детям не буду. Зачем мне грех на душу брать, раз это такой «срам»?

Алёна открыла рот, чтобы возразить, но не нашла слов. Я перевел взгляд на Олену.

— Олена, — обратился я к ней. — Скажи, вкусный чай?

Она вздрогнула от неожиданного вопроса и неуверенно кивнула, не понимая, к чему я клоню.

— Вкусный, Дмитрий…

— А если бы я не помог тебе со стрелой? — глядя ей прямо в глаза напомнил я. — Помнишь тот день в лесу? Я ведь не только на рану смотрел. Я разрезал платье, я видел тебя нагой, я касался твоего бедра, твоей кожи. Это был срам? Позор? — Щеки Олены залились густым румянцем, но она не отвела взгляда. Но я ещё не закончил мысль. — Ты бы смогла сейчас пить этот чай? Радоваться теплу, смеяться с моей женой? Стоили ли несколько минут стыда того, чтобы потом жить полной жизнью? Дай Бог в будущем выйдешь замуж, появятся свои дети, а потом внуки… Или… — сделал я паузу. — Лучше было сгнить в земле, но зато «чистой» и нетронутой мужским взглядом?

Олена сглотнула.

— Стоило, Дмитрий. Но врать не буду, было стыдно. Хотелось сквозь землю провалиться. Но… жить хотелось больше.

Я кивнул, принимая её ответ. Потом снова повернулся к жене.

— Ну, тут уж только вам решать. Жить или умирать. Моё дело предложить помощь, а уж принять её или гордо отойти к праотцам, воля ваша.

С этими словами я одним глотком допил остывший сбитень и, со стуком поставив кружку на стол, поднялся.

— Спасибо за ужин. Я спать. Ноги не держат.

Я пошел к себе в спальню, чувствуя спиной их взгляды. Разговор, по сути, закончился ничем, но зерно сомнения, я надеюсь, в их головах посеял.

В спальне было прохладно. Я быстро стянул одежду, оставшись в исподнем, и нырнул под толстое одеяло.

Сон уже начал окутывать меня, когда скрипнула дверь. Легкие шаги, шуршание одежды, и матрас прогнулся под тяжестью другого тела и ко мне под бочок скользнула Алёна.

Она прижалась ко мне, устраиваясь поудобнее и я обнял её на автомате, притягивая ближе.

— Ты сердишься на меня? — прошептала она в темноту.

— Нет… — сонно ответил я, уткнувшись носом ей в макушку. — С чего мне сердиться? Ты сказала то, что думала. Это честно.

Алёна немного помолчала, потом снова заворочалась. Я чувствовал, что её что-то гложет.

— Дима…

— М-м-м?

— Ты правду сказал? — дрогнул её голос. — Что если я… ну, когда придет мой срок… и если я не смогу разродиться… ты не стал бы мне помогать? Из-за того, что я сегодня сказала?

Сон как рукой сняло. Я открыл глаза, глядя в темноту спальни. Я приподнялся на локтях и, найдя её губы в темноте, легонько поцеловал.

— Нет, конечно, — поглаживая ее по плечу улыбнулся я. — Помогу. И даже слушать тебя не буду, хоть кричи, хоть кусайся. Свяжу, рот заткну, если надо будет, но спасу.

Я почувствовал, как она расслабилась в моих руках, выдохнув с облегчением.

— Просто, мне кажется, глупо, — продолжил я уже серьезнее, — что из-за глупых предрассудков, из-за того, что кто-то когда-то решил, что это «срам», люди умирают. Женщины, дети… Какая разница, кто оказывает помощь… бабка, девка или мужик? Если эта помощь спасает жизнь, то не всё ли равно Богу?

— Не знаю, Дима… — тихо ответила Алёна, прижимаясь щекой к моей груди. — Наверное, ты прав. Ты всегда так говоришь, что и спорить не выходит. Но всё равно… страшно это. Непривычно.

— Привыкнете, — закрывая глаза буркнул я. — К хорошему быстро привыкают.

Этот разговор закончился ничем. И я сам не понял, как провалился в глубокий, без сновидений, сон.

Дни потекли своим чередом. Беляна поправлялась не по дням, а по часам, и слухи о «чудесном спасении» действительно поползли по Курмышу, как я, впрочем, и предсказывал.

Варлаам все эти дни не показывался. Я тоже к нему не лез, давая игумену время остыть и подумать.

Встретились мы только в воскресенье, на службе.

Новая каменная церковь была полна народу. Я стоял на своем обычном месте, впереди, чувствуя на себе взгляды прихожан. Алёна была рядом, в лучшем своем наряде.

Варлаам вдохновенно вел службу. И я ловил себя на том, что он избегает смотреть в мою сторону. Когда служба закончилась и народ потянулся к выходу, Варлаам знаком показал мне задержаться.

Я подождал, пока схлынет основной поток, и подошел к амвону* (от др.-греч. ἄμβων — «выступ, возвышение» — специальное сооружение в христианском храме, предназначенное для чтения Священного Писания, пения или возглашения некоторых богослужебных текстов, произнесения проповедей).

Игумен выглядел уставшим. Он снял тяжелую митру и вытер лоб платком.

— С праздником, Дмитрий Григорьевич, — произнес он, глядя куда-то поверх моего плеча на роспись стены.

— И тебя с праздником, отче, — нейтрально отозвался я.

Варлаам помолчал, собираясь с мыслями. Потом вздохнул, и весь его напускной пафос как-то опал.

— Погорячился я тогда, во дворе у гончара, — опустив взгляд сказал он. — Сам ввёл в заблуждение, а потом… — Я молчал, не помогая ему. Хотелось послушать, что он сам скажет. — В общем, ты дело доброе делаешь, — продолжил он. — Знаю я, что жизнь, это дар Божий, и сохранять её долг наш. Но…

— Всегда есть «но», верно? — усмехнулся я.

— Верно, — Варлаам нахмурился, и я увидел в его глазах не упрямство, а тревогу. — Я-то не против и было время подумать… да что уж так говорить, верю я, что ты прав. Но ты должен понимать, Дмитрий… Над нами есть иерархи. Владыка в Нижнем, Митрополит в Москве… Они смотрят на мир иначе. Гораздо строже, чем я. Им, — оглянулся Варлаам по сторонам, — наши с тобой «новшества» могут показаться… ересью. Или, что хуже, распутством.

Он подошел ближе, понизив голос почти до шепота.

— Если до них дойдет, что ты мужиков учишь в женское нутро лазить… Беды не оберешься. И тебе достанется, и мне сан снимут, а то и в дальний скит сошлют, грехи замаливать. Хотя… ты-то, может, и выстоишь. Всё-таки большое дело умыслил здесь делать, и Великий князь в обиду тебя не даст. Но запомни, вода камень точит. И враги, а поверь… чем больше власти у тебя будет, тем больше их становиться будет… это обязательно припомнят. И ударят в самый не подходящий момент.

Я задумчиво кивнул. Ведь в его словах был смысл. Я и политика… не сказать, что далекие друг от друга «понятия». Но всё-таки стоит задаться вопросом, а не слишком ли я разогнался, забыв в каком веке живу?

— И что же делать? — спросил я прямо. — Бросить всё? Пусть мрут, зато по канону?

Варлаам покачал головой.

— Зачем же бросать? — он развел руками. — Делай, что считаешь нужным, Дмитрий. Учи и лечи, и строй свой… как ты его назвал… родильный дом?

— Но? — подтолкнул я.

— Но тихо, — приложил он палец к губам. — Без лишнего шума и, на мой взгляд, лучше если ты женщин этому ремеслу учить будешь. А мужей (мужчин) только в крайнем случае звать на роды. Понимаешь о чём?

— Да, понимаю, — ответил я.

Варлаам положил тяжелую руку мне на плечо.

— А если слухи уйдут за Курмыш… если Владыка спросит… — Варлаам тяжело вздохнул, но потом вдруг подмигнул мне. — Тогда и будем думать, что делать. Господь милостив, авось пронесет. А победителей, как известно, не судят. Особенно, если победители платят десятину и строят храмы.

Я не сдержал улыбки. Вот же ж… старый лис. Все-таки мы с ним сработаемся.

— Договорились, отче, — сказал я. — Будет тихо и будет по-божески.

Мы обменялись крепким рукопожатием и расстались довольные друг другом.