Рассвет русского царства. Книга 5

Глава 4

POV

Алёна Строгонова (Бледная)

Алёна стояла у двери, словно прислушиваясь к удаляющемуся скрипу сапог мужа, а затем медленно зашла в светличную к Олене.

От Нувы она уже знала, что кузнецова дочь не спала. Девушка лежала, натянув одеяло до самого подбородка, и взгляд у неё был, как у загнанного зверька.

Алёна ухмыльнулась и подошла ближе, затем взяла табурет, придвинула его к самому изголовью.

— Привет, — спокойным тоном произнесла она. — Ну, как ты?

Олена помедлила с ответом.

— Лучше, госпожа… — выдавила она, опустив глаза. — Спасибо… я, если можно… как только мне Митрий… ой, прости, Христа ради, язык мой глупый… как только Дмитрий Григорьевич позволит, я сразу же… В тот же миг к отцу уйду! Не буду вам глаза мозолить! — зачастила она, глотая слова.

Алёна слушала молча, слегка наклонив голову набок.

— Успокойся, — наконец прервала она этот поток. — Во-первых, никто тебя не гонит. Выздоравливай. Во-вторых… это ведь я приказала везти тебя к нам в дом, а не Дмитрий.

Олена замерла, приоткрыв рот. Этого она не знала.

— Да, — кивнула Алёна, подтверждая свои слова. — Я настояла. Думала, так будет для тебя лучше. Уж что я поняла, пока знаю Дмитрия, так то, что лекарь он хороший. И если он не сможет вылечить тебя, значит никто не сможет. — Алёна сделала паузу, и её зеленые глаза сузились. — Вот только я тогда не знала, что ты, оказывается, любишь моего мужа.

— Да, — выдохнула Олена. — Я люблю его.

Алёна даже слегка отшатнулась, не ожидая такой наглости.

— И я не представляю никого другого рядом с собой, — продолжила Олена, уже не пряча глаз. Её словно прорвало. И то, что копилось годами, теперь выходило наружу. — С самого детства, как помню себя… И оттого мне больнее, госпожа. Я вижу, что ты тоже любишь его. Не за чин, не за богатство, у тебя ведь всё это и так есть… а его самого. И вижу, как он смотрит на тебя. — Олена сглотнула, по её щеке покатилась слеза. — Но сделать с собой я ничего не могу. Сердце, оно не спрашивает. Хоть режь его, хоть жги…

Повисла звенящая тишина. Алёна медленно поднялась с табурета. В ней сейчас говорила не просто ревнивая женщина, а дочь удельного князя, чей род веками привык карать за дерзость.

— Тебя бы высечь за такие слова, — прошипела она, нависая над кроватью. — Да так, чтобы кожа со спины лоскутами слезла. Чтобы знала своё место, и не смела рот открывать на чужого мужа!

Олена лишь опустила ресницы, готовая принять удар. Она понимала: сказала лишнее.

Атмосфера в комнате накалилась до предела. Казалось, ещё миг и княжна действительно влепит пощечину больной сопернице.

Дверь скрипнула. И в светличную неслышно вошла Нува. В руках она несла глиняный чайник, от которого поднимался ароматный пар, и две кружки.

Темнокожая служанка, казалось, вообще не замечала или делала вид, что не замечает, бушующей бури в комнате. Тем временем, она спокойно подошла к столу, поставила поднос.

— На моей родине, — вдруг произнесла она с акцентом, разливая травяной отвар по кружкам. — Муж может иметь много жён и им приходится уживаться.

Она протянула одну кружку опешившей Алёне, а вторую поставила на столик у кровати Олены.

— Сильный воин, много жён, — невозмутимо продолжила Нува. — Много жён, много сильных детей. Сильные дети, сильный род. Большой клан.

Алёна, которая всё ещё сжимала кулаки, моргнула.

— Нува, — выдохнула она, пытаясь вернуть себе самообладание. — У нас так не принято. Мы православные. Одна жена, один муж. Перед Богом и людьми. Разве Варлаам тебе этого не говорил? Он же учит тебя нашей вере.

Африканка пожала плечами. Движение вышло таким естественным и одновременно чужеродным в этом русском тереме.

— Говорил, — кивнула она. — Он вообще много чего говорил. Как жить, что носить, что делать и как думать. Я чувствовать себя не свободной. Но не цепями на руках, как в Орде… А головой. Верой. — Она постучала длинным пальцем по своему виску. — Здесь цепи, — сказала она.

Алёна нахмурилась. Богохульство в исполнении вчерашней язычницы звучало дико, но спорить с ней сейчас не было сил.

— К чему ты вообще об этом заговорила? — устало спросила она. Гнев начал отступать.

Нува повернулась к кровати и посмотрела на Олену долгим, внимательным взглядом.

— Кого любить, а кого нет — сердцу не прикажешь, — повторила она слова Олены, но на свой лад. — Это правда. — И тут Нува, выдала то, от чего у обеих русских женщин челюсти, фигурально выражаясь, встретились с полом. — И мне тоже люб господин, — спокойно произнесла она. — Он сильный. Он добрый. Он спас меня. Он пахнет как… как горячий ветер в саванне.

Алёна поперхнулась чаем. Олена распахнула глаза так широко, что это бы выглядело комично, не будь ситуация такой странной.

— Но я же не лезу к нему в койку? — продолжила Нува ровным голосом, словно говорила о погоде или о том, что надо бы подмести пол. — Он рядом. Я вижу его. Он заботится обо мне. Я служу ему. И мне этого достаточно. Любить, это не всегда брать. Иногда это просто быть рядом.

Сказав это, она взяла пустой поднос, коротко поклонилась обеим ошарашенным женщинам и вышла из комнаты, притворив за собой дверь.

В светличной повисла тишина.

Алёна медленно поставила кружку на стол. Посмотрела на дверь, за которой скрылась Нува. Потом перевела взгляд на Олену, которая всё ещё сидела с открытым ртом.

— Слушай, — проговорила Алёна, и в голосе её промелькнула нервная смешинка. — А есть вообще в этом городе бабы, которым мой муж безразличен, а? Может, хоть бабка Агафья старая? Или коза чья-нибудь?

Олена сначала моргала, не понимая реакции. Потом уголок её рта дернулся. Потом ещё раз. И вдруг она фыркнула.

— Не знаю, госпожа… — хихикнула она, морщась от боли в боку, но не переставая улыбаться. — Козу не спрашивала…

И через секунду они обе, дочь князя и простолюдинка, рассмеялись. И на этом война закончилась, так и не начавшись…

В то время, пока Олена и Алёна выясняли отношения, я стоял перед горном, наблюдая, как Доброслав и Артём готовятся к очередной попытке.

— Значит так, — произнёс я, перекрывая гул огня. — Вспоминаем, где ошиблись в прошлый раз. Глина крошится, когда металл остывает и сжимается. Сердечник рвёт изнутри.

Артём кивнул, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони.

— Так-то оно так, Дмитрий. Только как её, глину-то, мягче сделать, чтоб она не камнем стояла, а подавалась?

— Песок, — отрезал я. — Больше песка. И… солома. Мелкая, рубленая солома в замес. Она выгорит при заливке, даст пористость. И когда бронза начнет сжимать сердечник, он просто схлопнется внутрь, а не разорвёт форму.

И мы снова плавили бронзу, щедро добавляя олово для тягучести. Я внимательно следил за цветом расплава, ведь первая попытка сегодня была уже запорота. Снова… Сердечник сместился, трубка вышла кривой, с тонкими стенками с одной стороны.

Сейчас мы готовились ко второй. Выдохнули, попили воды и приступили к подготовке второй.

И тут меня осенило.

— Стоп! — крикнул я, когда они уже собирались заливать форму. — Мы форму вертикально ставим! А надо под углом!

— Это зачем еще? — удивился Доброслав.

— Газы! — я постучал себя по лбу. — Воздуху выходить некуда, он пузырем встает и рвет металл. Наклон нужен, чтобы он вверх уходил свободно. И лить медленнее. Тонкой струей.

Мужики переглянулись, пожали плечами, но сделали, как я сказал. Установили опоку под углом, закрепили клиньями.

— С Богом, — выдохнул я.

Расплавленный металл потек в горловину, а мы стояли, затаив дыхание, слушая, как гудит остывающая бронза. Когда форма остыла достаточно, чтобы её можно было разбить, я первым схватил молоток.

Удар, и глина начала отваливаться кусками. Еще удар…

Потом мы вместе с Доброславом вытащили деталь клещами, остудили в бочке с водой.

— Ну? — спросил Артём.

Тем временем я повертел трубку. И на глаз она мне показалась ровной. Явно без трещин, да и стенки были одинаковой толщины.

— Наконец-то, — выдохнул я, чувствуя, как отпускает напряжение. — Получилось!

Домой я возвращался уже затемно. Ноги гудели, но на душе было легко. Победа, не только над металлом, всегда дает особый прилив сил.

Войдя в терем я первым делом прислушался. Было до странного тихо. Только половицы поскрипывали под моими ногами, да дрова трещали в печи. Я направился к своей спальне, чтобы переодеться, но, проходя мимо светличной, замер.

Из-за двери доносился женский смех. Я осторожно приблизился и прислушался.

— … и вот сижу я, значит, с удочкой, — звенел голос Олены, — а крючок за корягу зацепился. Я дергаю, дергаю… А Митька… Дмитрий Григорьевич, то есть… смотрит на меня так серьезно и говорит: «Тяни сильнее, там сом, не меньше!» Я и дернула со всей дури… нитка, плетённая из шёлка, лопнула, и я кубарем назад, прямо в крапиву! А он стоит и хохочет!

Следом раздался смех Алёны.

— Неужели он таким был? — спросила моя жена.

— Был, — с теплотой ответила Олена. — Озорной был, хоть и нелюдимый временами. Но если уж смеялся, то на всю реку.

Я стоял под дверью, и улыбка сама собой наползала на лицо. Надо же… Спелись. А я боялся, что они друг другу глотки перегрызут. Вот уж воистину, пути женской логики неисповедимы.

Решив не мешать их идиллии, я тихо отступил. Прошёл к себе, быстро стянул пропахшую дымом и потом одежду, ополоснулся водой из корыта и надел чистую рубаху.

А потом живот напомнил о себе голодным урчанием, и я направился на кухню.

Нува, как всегда, была на посту. Едва увидев меня, она без лишних слов метнулась к печи и поставила на стол глубокую глиняную миску с гречневой кашей, от которой шел такой аромат, что голова закружилась.

— Спасибо, Нува, — кивнул я, берясь за ложку. — Ты как всегда вовремя.

Она лишь молча поклонилась и вышла в соседнюю комнату.

Утолив первый голод, я откинулся на спинку лавки. И как бы мне не хотелось нарушать женскую идиллию, но перед сном надо было проверить пациентку.

Я подошел к двери светличной и постучал.

— Можно?

Смех за дверью стих.

— Заходи! — отозвалась Алёна.

Я толкнул дверь. Картина маслом: Олена полулежит на подушках, раскрасневшаяся, глаза блестят (и, слава Богу, не лихорадочным блеском, а живым). Рядом, на табурете, сидит моя жена, держа в руках кружку, судя по раскрасневшимся щекам, там был далеко не взвар, а что-то покрепче.

— Привет, — сказал я, проходя в комнату. — Как наши дела?

Алёна тут же поднялась.

— Пожалуй, я пойду отдыхать, — произнесла она с легкой улыбкой. — Засиделись мы.

Она подошла к двери, но задержалась на пороге и обернулась к Олене.

— Было приятно познакомиться… по-настоящему, Олена.

— И мне, госпожа, — с искренностью ответила дочь кузнеца.

Когда дверь за женой закрылась, я пододвинул табурет ближе к кровати.

— Ну, давай смотреть, — сказал я деловым тоном, стараясь не выдать удивления от произошедшей перемены в их отношениях. — Мне нужно проверить швы.

Я откинул одеяло. И Олена послушно вытянула ноги, слегка приподнялась, чтобы я снял бинты.

— Я могу вытащить нитки сегодня, — сказал я, внимательно осматривая рубец. Края схватились намертво, воспаления не было. — Или же завтра утром. Как скажешь.

Олена задумалась на секунду, глядя мне в глаза.

— Это больно? — спросила она с детской непосредственностью.

— Нет, — соврал я, не моргнув глазом. — Скорее, неприятно.

Она вздохнула, собираясь с духом.

— Тогда давай сейчас. Чего тянуть?

Я кивнул, накрыл её одеялом, и быстро сбегал на второй этаж за своим инструментом. Пинцет, маленькие ножнички, спирт, и вернувшись назад я обильно смочил швы спиртом.

— Это чтобы нитки размокли и лучше выходили, — пояснил я. — Ну и чтоб заразы не было.

Я подцепил пинцетом узелок, чуть приподнял его и чикнул ножницами. Олена дернулась и зашипела.

— Больно! — в её голосе было больше возмущения, чем реальной муки. Я усмехнулся, не отрываясь от дела.

— А ты чего ждала? Что я силой мысли их испарю? — я потянул за узелок, вытягивая нить. — Потерпи немного. Их всего ничего у тебя. Три шва, это ерунда.

Она кривилась, закусывала губу, но терпела. Я же старался работать быстро. Чик… и вторая нитка на салфетке. Чик… третья.

— Ну, вот и всё, — выдохнул я через минуту, протирая место операции чистой тряпицей.

На бедре остался тонкий, ровный розовый шрамик.

— Красота, — сказал я. Но немного подумав, я решил наложить легкую повязку. — Это чтобы дырочки от ниток бельё кровью не пачкали, — пояснил я, завязывая узел. — Но к утру они затянутся.

Я поднялся, собирая инструменты. И в этот момент Олена глубоко вдохнула и… закашлялась. Глухо, тяжело, с хрипом.

— Кха-кха… кха…

Я нахмурился.

— Ну вот, — покачал я головой, — а я тебя уже выписывать хотел, к родителям отправлять. — Она попыталась улыбнуться сквозь кашель, и я заметил тень сожаления на её лице. Словно она расстроилась не из-за кашля, а из-за того, что собирался домой ее отправить. Поэтому добавил. — Шутка. Об отправке домой ещё речи нет. — Она кивнула, и на её лице легко читалось облегчение. Тем временем, я продолжил осмотр. — Дай-ка послушаю, — после чего, не дав ей сообразить, что буду делать дальше, прижал ухо к её груди через тонкую рубашку.

— «Булькает, — про себя отметил я. — Конечно меньше, чем вчера, но хрипы всё еще есть, особенно в нижней доле».

— Нува скоро принесет тебе травяной взвар, — сказал я. — Пить горячим. А паром дышать мы завтра будем, сутра пораньше. Сегодня на ночь не стоит, а то разгоним мокроту, всю ночь кашлять будешь, не уснешь.

Потом я собрал свои железки в чехол.

— Спасибо тебе, Митрий… — тихо произнесла она мне в спину, снова назвав меня детским именем. — Я обернулся. — И прости меня, — продолжила она дрожащим голосом, — что вела себя в последнее время, как дура полная. Я просто…

Она замялась, подбирая слова, но я не дал ей договорить. Мне не нужны были извинения за чувства. Это было лишним.

— Я понял, — мягко прервал я её. — И всё понимаю, Олена. Не бери в голову.

Я взялся за ручку двери.

— Поправляйся. Тебе силы нужны.

Выйдя в коридор, я прислонился спиной к прохладным бревнам стены и выдохнул. Женщины…

Потянулись недели, похожие одна на другую. И вроде бы жизнь в Курмыше стала устаканиваться.

Олена шла на поправку удивительно быстро. Вернее, если быть честным, она уже была здорова. Швы сняты, рубец на бедре побелел и почти исчез, а о том страшном кашле, что сотрясал её грудную клетку, я уже и позабыл. Вот только возвращаться к родителям она не торопилась.

И ладно бы только она. Самое удивительное, что Алёна сама просила пока не гнать девушку домой.

— Пусть поживёт ещё, Дима, — говорила жена. — Артём всё равно целыми днями в кузне пропадает, мать её по хозяйству зашивается, а тут она под присмотром, да и мне веселее. Нува, хоть и старательная, а поговорить с ней по душам сложно, всё по-своему, по-басурмански мыслит. А с Оленой мы, считай, подругами стали.

Я в эти женские дела лезть не стал, махнул рукой. Хотят секретничать, на здоровье, лишь бы меня не трогали. На ужинах Олена теперь сидела с нами, и я замечал, что той болезненной, щенячьей влюблённости в её взгляде поубавилось. И это меня примеряло с её нахождением здесь.

Видимо, Алёна сумела найти правильные слова. Или просто женская солидарность оказалась сильнее ревности.

В один из таких вечеров Алёна напомнила мне про Инес. И на миг появилась шальная мысль сказать супруге, чтобы она сама подумала, как помочь кастилианке, раз уж у неё так хорошо получается устраивать судьбы «сирых и убогих». Но, представив, что жена решит привести в наш дом ещё и её, я содрогнулся.

Олена, Алёна… Если к этому цветнику добавится ещё и взрывоопасная испанка с её гонором, мой терем превратится в пороховую бочку. Чего я вообще не хотел.

Но случай представился сам собой.

Я возвращался из кузницы, весь прокопчённый и злой (новая плавка опять пошла не по плану и шлак забил летку), когда нос к носу столкнулся с Инес. Она шла от строящегося храма, аккуратно ступая по притоптанному снегу. В руках у неё была пустая корзинка. Видимо, опять носила еду Варлааму. Наш игумен любил поесть, но готовить не умел категорически.

— Здравствуй, Инес, — я остановился, преграждая ей путь.

Она вскинула голову.

— Здравствуй, господин Дмитрий.

— Раз уж встретились, — я решил не тянуть кота за хвост. — Скажи, Инес, чем я могу тебе помочь? Ты живёшь у Варлаама, но это не может продолжаться вечно. В монастырь, я так понял, ты не собираешься. — Это я узнал от Варлаама. Инес так и не подошла к нему с такой просьбой, что значило, что она передумала или вообще сказала это чтобы разжалобить женщин.

Она посмотрела на меня.

— Возьми меня, как и Нуву, в служанки, — выдала она тут же, словно ждала этого вопроса.

Меня даже передёрнуло.

— Об этом не может быть и речи, — ответил я резко, не раздумывая ни секунды.

Инес замерла. Видимо, не ожидала такого отпора.

— Почему? Я умею шить, могу присматривать за домом…

— Потому что мой дом — не постоялый двор для всех девиц, которых потрепала жизнь, — отрезал я, стараясь говорить жёстко, чтобы до неё дошло раз и навсегда. — Нува, другое дело. Она… проще. А ты принесёшь смуту.

Она поджала губы, но промолчала.

— Я могу помочь тебе поискать кого-то в мужья, — предложил я. — Среди моих дружинников есть достойные воины и хозяйство у них крепкое. Или среди ремесленников. Но, давай честно, Инес… учитывая, кем ты была у мурзы Барая, рассчитывать на «хорошие» варианты, вроде боярских сыновей или богатых купцов, не стоит. Здесь, на Руси, к этому относятся строго.

Она горько усмехнулась.

— Я знаю это. Я не глупая.

— Тогда решай. В монастырь ты, как я понял, уже передумала?

— Передумала, — кивнула она. — Тогда возьми меня к себе в ученицы.

Я аж поперхнулся воздухом.

— Чего?

— В ученицы, — упрямо повторила она. — Я обучена грамоте, правда, на кастильском. И латынь я тоже знаю и вашему языку смогу научиться. Также я умею считать. Я не боюсь крови, видела её достаточно. И уж точно не глупее твоих учеников. Фёдор хороший парень, но тугодум. Матвей рукастый, но простой. А про Антона, который бледнеет от вида простого нарыва, я вообще молчу.

Я смотрел на неё, пытаясь понять блефует она или нет.

— То есть вариант с браком ты не рассматриваешь? — уточнил я.

— Нет… — она отвела взгляд. — Вернее, если только на тебе. Но ты уже занят…

Я закатил глаза, театрально взмолившись в серое небо:

— О, Боже… И за что мне всё это?

Инес, видя мою реакцию, хмыкнула.

— Не бойся, Дмитрий. Я знаю своё место. Я просто хочу быть полезной. И не хочу зависеть от мужика, который будет попрекать меня куском хлеба и прошлым в гареме.

— Я подумаю, — буркнул я и пошёл прочь, не дав никакого ответа. Мне нужно было переварить эту… наглость.

Прошло всего пару дней. Я сидел в своей мастерской, пытаясь отмыть руки от угольной пыли, когда в дверь постучали.

— Войдите!

И на пороге возник Варлаам.

— Мир дому сему, сын мой, — прогудел он.

— С миром принимаю, отче, — я вытер руки тряпкой. — Какими судьбами? Опять свечи закончились или вина прислать для причастия?

— Да нет, Дмитрий Григорьевич, я по делу. По поводу одной заблудшей овечки.

Я напрягся.

— Если ты про Инес, то я уже сказал ей…

— Сказал, сказал, — перебил он, усаживаясь на лавку без приглашения. — Но ты послушай старика. Девка умная и мается она без дела.

— Варлаам, это шутка такая? — я упёр руки в бока. — С коих пор церковь нормально относится к тому, чтобы женщина лезла в лекарское дело? Ты же первый должен кричать, что «бабе дорога от печи до порога»!

Игумен почесал бороду, хитро прищурившись.

— Я тебе говорю не в нутре копаться, как ты любишь, кишки перебирать, — проворчал он. — А если обучить её на повитуху? Роды принимать. Жизнь дарить. Дело богоугодное, женское. Бабы наши, деревенские, мрут в родах часто. А эта… У неё руки чистые, ты ведь можешь её научить.

Я замер. А ведь старый лис дело говорит.

— Хм… — я потёр подбородок. — А ведь это мысль. Повитуха…

В итоге на следующий день, когда мои оболтусы собрались на занятия, рядом с Антоном, который испуганно косился на гордую испанку, сидела Инес — с грифельной доской на коленях и решимостью во взгляде.

— Тема сегодняшнего урока, — объявил я, стараясь не смотреть на её довольное лицо, — строение таза и предлежание плода. Инес, слушай внимательно. Спрос с тебя будет двойной!

А ещё через неделю мы отлили первое курмышское орудие.

Это была эпопея, достойная отдельной летописи. Фраза «первый блин комом» даже близко не описывала, то количество брака, шлака и мата, которое мы произвели, прежде чем из формы вышла хоть сколько-нибудь приличная заготовка.

Мы с Артёмом и Доброславом чуть ли не жили в литейке. Основная проблема была в охлаждении. Я бился над идеей отливки сразу с каналом ствола, чтобы потом не высверливать его неделями (станков-то у меня нормальных нет, только примитивные приспособы).

— Дмитрий Григорьевич, опять повело! — орал Доброслав, разбивая очередную форму.

— Знаю, что повело! Стержень охлаждать надо было лучше! Воду! Больше напора воды во внутреннюю трубку!

Как я уже недавно рассказывал, внутренний стержень, формирующий калибр, был полым. Через него во время заливки и остывания мы прогоняли воду. Это позволяло металлу кристаллизоваться изнутри наружу, делая структуру плотной и прочной именно там, где будет взрываться порох. А чтобы металл не остывал слишком быстро снаружи и не трескался, форму подогревали, обкладывая углями.

В итоге у нас получилось нечто среднее между тюфяком и бомбардой. Короткий толстый ствол, калибр — с хороший кулак. Стенки я, наученный горьким опытом трещин, приказал сделать толстыми, с запасом.

Когда мы вытащили эту чугунную уродливую чушку, очистили от формовочной земли и окалины, она показалась мне самой прекрасной вещью на свете.

— Ну что, — я похлопал по ещё тёплому боку орудия, — пора проверить на что ты способна.

Не став откладывать в долгий ящик, мы погрузили пушку на телегу и вывезли подальше от стен. В поле, к оврагу, подальше от глаз и ушей…

Народу собралось немного, только мои ближники: Лёва, Ратмир, Григорий и пара десятников. Артём и Доброслав суетились вокруг своего детища, устанавливая лафет, грубую колоду, скованную железом.

— Заряжай! — скомандовал я.

Порох у нас был трофейный, тот, что мы забрали из крепости мурзы Барая. Благодаря тому, что мы уже пару раз пристреливали тюфяки, я примерно знал сколько надо класть пороха. После этого закатили чугунное ядро и пыж из пакли.

Правда, рисковать я не стал. Для того, чтобы зажечь порох, я использовал свечу, оставив совсем немного воска и горящий фитиль. И хоть приходилось ждать, когда порох сдетонирует, но оно того стоило.

— БАБАХ! — земля дрогнула и облако густого сизого дыма заволокло овраг. Я посмотрел куда улетело ядро, на глаз оно подняло столб снега примерно в пятистах метрах от нас.

Когда дым рассеялся, мы увидели, что пушка стоит на месте, только немного откатилась назад.

Я подбежал к орудию. Горячее, но трещин нет.

— Увеличить заряд! — скомандовал я, чувствуя азарт. — Двойную порцию!

Никто спорить не стал. И вскоре раздался взрыв.

— БАБАХ! — от двойного заряда грохот был такой, что заложило уши. Ядро улетело ещё дальше, ломая кусты.

А сама пушка подпрыгнула, зарывшись «носом» в землю. Но выдержала!

— Отлично… А теперь тройную! — сказал я. Если выдержит, значит можно будет посылать письмо Шуйскому.

Мы засыпали порох… ядро, пыж. И снова ожидание, когда прогорит свеча.

Минута, вторая, треть…

— БАБАБААХ! — грохот был чудовищным. Грязь, щепки, куски металла взметнулись в воздух. И слава богу мы находились далеко в этот момент. Ведь иначе… даже не хочу об этом думать.

Когда всё стихло, мы осторожно выглянули из-за пригорка, за которым пережидали все прошлые выстрелы.

И на месте пушки дымилась воронка. Лафет разнесло в щепки. Саму пушку разорвало надвое. Казённая часть валялась в пяти шагах, а ствол, раскрытый розочкой, улетел в кусты.

Я подошел к развороченному металлу. От чугуна всё ещё шёл жар.

Сказать, что я не расстроился, ничего не сказать. В груди саднило разочарование. Я надеялся… Глупо надеялся, что сработает всё с первого раза.

— Что думаешь? — спросил меня Лёва, подходя и пиная носком сапога кусок разорванной казенной части.

Я присел на корточки, проводя пальцем по зернистому сколу чугуна. Структура была неплохой, но… недостаточно прочной для таких нагрузок.

— Что придется увеличивать толщину стенок в казенной части, — ответил я, поднимаясь и отряхивая колени. — Делать её «пузатой», как бутылка. И, возможно, стягивать ствол коваными железными обручами, пока он горячий. Как бочку. Железо держит удар лучше чугуна.

— Это ж сколько работы… — вздохнул Артём.

— Много. Но лучше так, чем она взорвётся и поубивает наших людей. — Я сделал паузу, и поднял кусок от пушки и обратился ко всем. — Собирайте всё железо, потом переплавим.